Екатерина Медичи. Итальянская волчица на французском троне - Леони Фрида

«Ибо ни одна женщина, любящая мужа, никогда не сумеет полюбить его шлюху»

1547-1549

Екатерине было двадцать восемь лет, когда она стала королевой Франции. Иностранка, все еще говорившая по-французски с легким итальянским акцентом, за эти годы сумела привлечь к себе сердца многих. Ее любили более всего из благодарности за рождение наследника трона, но также из сочувствия к женщине, которой пренебрегают, — и никогда так сильно ее не жалели, как сейчас. С первых же дней правления Генриха Диана получила гарантии того, что привилегии королевской фаворитки останутся при ней. Совершенно чуждая страсти, зато полная чувства собственного достоинства и высокомерия, она теперь перестала скрывать, что ее чувства подстегивала жадность. Она не могла насытиться богатствами и тщеславием. Для удовлетворения своих нужд ей приходилось держать нового короля в жесткой узде. Екатерина поняла, что, несмотря на звание королевы, она сейчас так же беспомощна, как и прежде, если попытается встать между Генрихом и Дианой. Ее роль и влияние во время короткого правления мужа сосредоточились лишь на одной функции: материнстве. Она стала «супругой в затмении». Везде, где только можно, Диана занимала центральную ступень, оттесняя Екатерину в угол: вынашивать и рожать детей — наследников трона. По мере развития событий Генрих научился полагаться на преданность жены и ее трезвые суждения, но все еще исключал ее из круга доверенных лиц, особенно в первые годы. Один историк писал: «Все вокруг нее двигалось, она безмолвствовала. Политические движения умирали возле ее порога, а ее жизнь оставалась тихой жизнью замужней итальянки».

Чтобы понять Францию и двигавшие страной внешние и внутренние силы, понять, что чувствовала и видела Екатерина, когда через двенадцать лет ее муж умер, нужно разобраться в основных чертах царствования Генриха II, познакомиться с кругом дворян, которым он благоволил, которых награждал и чествовал. Пока Генрих был жив, эти дворяне проявляли абсолютную преданность королю, но, наделяя друзей таким влиянием и силой, он создал чрезвычайно сложную ситуацию для Екатерины, когда настал ее черед править страной.

Французский народ приветствовал начало правления Генриха. Всем смертельно надоели последствия нездоровой политики Франциска, подчинявшегося жадной фаворитке, когда мощь и трезвость суждения изменили ему, особенно во время последней схватки с императором. Манера держать себя и поведение нового короля вызывали расположение. Люди знали о Генрихе немногое — он был доблестен на поле брани, любил охоту и спортивные состязания. От отца он частично унаследовал вечное желание покрасоваться и страстность увлечений. Маска респектабельности еще не слетела с лица молодого монарха, правда об его отношениях с Дианой пока не стала достоянием публики. Венецианский посол кратко описывал Генриха незадолго до вступления на престол, упоминая, что привязанность, установившаяся между ним и фавориткой, напоминала «привязанность между матерью и сыном <…> и эта дама взяла на себя труд учить, поправлять и наставлять <…> его». Люди находили бывшего дофина «мало охочим до женщин», — видимо, по сравнению с постоянным сексуальным голодом его отца. Посол изучил также его личность и способности и нашел, что он «не слишком тороплив в ответах, когда к нему адресуются, но весьма решителен и резок в суждениях. Пообещав что-либо, он всегда постарается исполнить. Разум его не слишком остер, но люди такого склада обыкновенно наиболее успешны. Они подобны осенним плодам, что созревают поздно, зато дольше хранятся <…> Он увлечен замыслами по поводу Италии <…> и обещает итальянцам, озабоченным этими делами, покончить с неурядицами. Деньги он тратит бережно на достойные цели».

Не прошло и суток после смерти Франциска, не миновал еще положенный срок между кончиной старого монарха и публичным провозглашением нового, как Генрих, переводя дух и привыкая к положению неограниченного правителя Франции, уже начал избавляться от министров старого режима и раздавать милости и привилегии своим друзьям и соратникам. Возглавлял этот список Анн де Монморанси, «первый барон Франции». Коннетабль провел в ссылке шесть лет, пребывая в своих обширных лесных владениях со дня позорной отставки. Уже 24 апреля Генрих и коннетабль заперлись вдвоем на два часа в Сен-Жермен-ан-Лэ и, когда вышли оттуда, Монморанси стал главою личного совета короля, ответственным за все правительственные дела.

Теперь он являлся самым главным лицом в стране после самого Генриха, как в военных делах, так и в гражданских. Он быстро занял недавно освобожденные апартаменты мадам д'Этамп, где она жила при покойном короле. Должность главы совета стала наивысшим достижением для человека, который, будучи ультраконсерватором, обладая немалыми способностями военачальника, тактика и организатора оборонительных мероприятий, все же не проявил ни особого военного гения, ни хорошего политического чутья.

Наряду с новыми почестями, Монморанси получил компенсацию за утраченные доходы, которых не получал все годы ссылки. Ему выплатили около 100 тысяч экю и назначили губернатором Лангедока. Официально Франциск не лишал его губернаторства, но на деле во время изгнания коннетабля Лангедоком правили другие. Монморанси держал королевскую печать и следил, чтобы никакие дела не вершились без его предварительной санкции. Генрих позволил старику многим распоряжаться от своего имени, и людям казалось, что коннетабль вообще старается отстранить короля от административной деятельности и все за него решает. Подобно большинству педантов, он обладал способностью замечать мелкие детали, и ничто не ускользало от его взгляда. Держался он так высокомерно, будто знал все на свете. На советах постоянно прерывал говоривших, какого бы высокого сана они ни были, и высказывал свое мнение по поводу ведения всех дел. Его автократическое поведение и рьяный надзор за королем вскоре стали всех раздражать. «Он еще надменнее, чем прежде, и вызывает ненависть в мужчинах и женщинах — во всех без исключения», — подмечал посол итальянского герцогства Феррара. Иностранные посланники вскоре начали жаловаться на то, что этот придира постоянно ставит им палки в колеса и замедляет дела, цепляясь к мелочам. Тем не менее Генрих как будто даже был благодарен своем ставленнику за возможность не вникать в мельчайшие подробности правления, а коннетаблю только того и надо было.

Несмотря на сварливую натуру и тиранические повадки, Монморанси обладал, по крайней мере в глазах Екатерины, многими достоинствами: он не стремился набивать свои карманы и не собирался продвигать своих родственников, чем не гнушались все прочие из окружения Генриха. Вместо этого коннетабль всецело посвятил свою жизнь двум вещам: благополучию короля и безопасности Франции. Екатерина оказалась достаточно проницательной и поняла: пусть старик ведет себя напыщенно и порой нелепо, пусть он поощряет роман Генриха и Дианы, — главное, что он стоит в стороне от прочих вельмож, вьющихся вокруг Генриха. Папский нунций писал о Монморанси в то время: «Этот человек — истинный француз, он служит своей стране словом и делом, я не знаю никого, кто мог бы с ним сравниться <…> Не думаю, чтобы когда-нибудь он позволил увлечь себя… каким бы то ни было замыслом, который не благоприятствует его королю».