Четыре подруги эпохи. Мемуары на фоне столетия - Игорь Оболенский

Да, я была депутатом Верховного Совета. Но ведь благодаря этому сотни людей получили квартиры. Я считала себя обязанной помогать людям. Иначе зачем меня было выбирать? Полтеатра живет моей заботой. Думала, что добрые дела как-то отзовутся. Ничего подобного!

Но, наконец, моя голгофа завершена. На семидесятом году жизни. Я начинаю все заново. Самое главное, что я успокоилась. Съездила к пастору и получила удовлетворение, духовную защиту. Не могу простить себе только одного, что позволила себе страшную бестактность — показала, как мне больно.

Никогда в жизни не позволяла себе этого. Сколько раз было тяжело, больно, но я все равно улыбалась. А здесь не выдержала. А люди не любят, когда сильного человека вдруг видят оскорбленным. Не могут этого понять. Актрису хотят видеть только счастливой, красиво одетой, беспечной, словно у нее шесть служанок. У меня же никогда ничего подобного не было. Я всегда сама вкалывала.

Последнее время стала получать много писем из разных городов России, даже из Воркуты одно пришло. Пишут молодые люди. Я и не думала, что обо мне кто-то помнит еще. Я начала наконец-то улыбаться. Это важно. Особенно после последнего приступа, когда ко мне даже родных не пускали. Но ничего, с божьей помощью и благодаря духовной поддержке людей поправилась. Бог с ними, с деньгами. Хотя они мне и были необходимы…

У меня есть помощники — зять с дочерью, сын. Они еще люди сильные, молодые. Я чувствую себя защищенной. И не обиженной. Когда ко мне подходят и спрашивают, как поживаю, я неизменно отвечаю: «Спасибо, очень хорошо». Главное, что я жива и здорова.

Жизнь-то не была легкой. Семья, дети, постоянные перелеты-переезды, съемки, театр. Но, с другой стороны, это и прекрасно! Наверное, Нечистому, пытавшемуся одолеть меня, это не нравится. Но хватит с него. Пусть уже от меня отстанет!

Артмане, которая до этого словно всматривалась в саму себя (причем в буквальном смысле, так как наши глаза встретились, кажется, всего пару раз) опустила взгляд на столик и задержала его на чашке кофе. Разумеется, он уже остыл. Но Вия Фрицевна все равно сделала пару глотков, наверное, и не заметив того, что напиток холодный.

— Вчера я сходила в храм Христа Спасителя. Помолилась. Так радуюсь за Россию, что вы искупили великий грех и восстановили храм. Мне там налили святой водички, я ею умываюсь, пью ее.

Верю, что Россия еще оживет. Может, я и наивная. Но актеры вообще наивные. Самое главное — уметь прощать. И наших латышских стрелков тоже надо простить. Они — воины, исполнявшие волю вождей, которым верили.

В позапрошлом году, возвращаясь с кинофестиваля в Анапе, я со своей 10-летней внучкой на один день заехала в Москву. Она сказала: «Бабушка, единственное, что я хочу увидеть в Москве — это театр мумии». Я удивилась. А она пояснила, что имеет в виду Мавзолей Ленина.

Отправились мы с ней на Красную площадь. Подходим к мавзолею — очереди нет. Я забыла сдать в камеру хранения фотоаппарат полароид и прямо с коробкой прошла. Молодой солдат, стоящий на входе, был достаточно хорошо воспитан и не стал обыскивать меня. Хотя я могла в коробке из-под фотоаппарата пронести взрывчатку и взорвать все.

Остановились мы возле Ленина, и внучка удивилась: «Смотри, у него борода растет!» Стоим мы возле гроба, а я вдруг вспомнила, что у меня под кофтой болтается фотоаппарат. Вышла из мавзолея и засмеялась. А внучка меня отругала: «Нельзя смеяться, все-таки покойник».

Я думаю, что после восстановления храма Христа мумия должна быть похоронена. Ее надо приютить. Здание мавзолея может остаться, если кому-то нравится. Мне кажется, что когда мумию захоронят, русскому народу станет лучше. Он заживет по-настоящему, потому что заслужил это. У меня такое ощущение. По крайней мере хочется так думать. В этом покаянии, по-моему, есть какой-то божий секрет.

Во время службы в храме Христа я поставила всем своим свечки. Когда вышла на улицу, поменяла латвийские деньги, которые у меня были, и раздала нищим. Всем-всем…

Я раньше часто бывала в Москве. На всяких торжественных встречах. Мне даже в Кремль без пропуска разрешали проходить. Он у меня был, лежал в кармане, но охранник почему-то не спрашивал его.

Меня ведь называли любовницей Брежнева. Говорили, что у меня к нему есть прямой телефонный провод. Я на такие слухи реагировала со смехом. Мне говорили: «Знаешь, а ведь Брежнев — великий бабник!» На что я отвечала: «Разве? А мне так не показалось. По-моему, шикарный дядька!»

Теперь это тоже пытаются вменить мне в вину. Ну в чем я виновата, что родилась счастливой? Никому вреда не делала, ничье место не занимала. Ну и ладно, что выгнали из квартиры, другую найду. Я же в своей республике живу в конце-то концов!

Мне ведь предлагали переехать в Москву. И какая же я была мудрая, что не согласилась. Здесь бы я была одной из, а в Латвии я — единственная. Хотя сейчас мне не хватает простора Советского Союза. Нет того зрителя, ради которого я работала, говоря себе, что представляю Латвию. В России я гордилась, что латышка. Была счастлива, когда меня просили что-нибудь прочесть на латышском. Этого мне, конечно, не хватает. Но я имею право находиться среди вас. Хотя бы потому, что я ваш друг.

Губы актрисы вновь задрожали. Взяв из вазочки, наверное, уже третью салфетку, она начала сворачивать из нее какие-то сложные фигурки, вновь перестав обращать внимания на меня.

Артмане снова говорила, обращаясь только к самой себе.

— Детство у меня было нелегким. Я родилась сироткой. Через четыре месяца после смерти отца. Ему было всего девятнадцать лет, он из прибалтийских немцев. Мать была полькой.

Видимо, что-то было у нас в крови. Я всегда выглядела какой-то поставленной девочкой. Мама одевала меня так, что все думали, будто я из обеспеченной семьи. Хотя на самом деле все было наоборот…

Судьба была довольно извилистой. Мама очень не хотела, чтобы я становилась актрисой. Ей казалось, что все актрисы — распутные женщины. Когда я все-таки поступила в театральную студию, она плакала возле моей кровати. Я однажды даже проснулась, никак не могла понять, что случилось. А мама сидела и причитала: «Не ходи туда! Живи лучше честным трудом!»

Только когда она стала бывать на моих спектаклях и увидела, как много мне приходится работать, то стала воспринимать меня серьезно. А до этого считала, что мое актерство — это блажь, которая скоро закончится. И я только притворяюсь.

Жизнь у меня была тяжелой, я никогда не была богатой. Но справлялась. Очень рано начала работать. Поначалу жила на хуторе у бездетных хозяев. Научилась там делать все. Пять лет работала пастухом. Зарабатывала денежки, на которые мы с мамой могли жить зиму.

А потом нам пришлось перебраться в город. Из-за того, что я была единственной наследницей отцовский земли, меня — малышку — возненавидели тетки. И мама вовремя смогла понять, что из деревни надо уезжать. Когда мне было шесть лет, мы перебрались в Ригу. И стали жить у чужих людей.