Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни - Хелен Раппапорт

Когда акушерка Гюнст приехала в Петергоф, чтобы подготовить все для рождения четвертого ребенка, она была обеспокоена, что физические и психологические нагрузки царицы при уходе за больной Ольгой могут спровоцировать преждевременные роды, и вызвала врачей^[221]. Но все обошлось благополучно. 5 июня в 3 часа ночи на Нижней даче у Александры начались роды. Они прошли очень быстро на этот раз. Через три часа, без всяких осложнений, она родила большую, весом 11Ѕ фунтов (5,2 кг), девочку. У Николая не было времени на то, чтобы волноваться. Все произошло так быстро, что все домашние не успели осознать это событие и разволноваться, и это позволило Николаю и Александре «почувствовать покой и уединение»^[222]. Они дали своей дочери имя «Анастасия», от греческого «анастасис», что означает «воскресение». В русской православной традиции это имя было связано со святой великомученицей IV века Анастасией, которая помогала христианам, брошенным в темницу за свою веру, и которая была известна как «узоразрешительница».

В честь рождения дочери Николай объявил амнистию студентам, находившимся в заключении в Санкт‑Петербурге и Москве после беспорядков, случившихся предыдущей зимой^[223]. Имя «Анастасия» не было традиционным для российской императорской семьи, и, назвав так дочь, царь и царица, возможно, выразили глубокое внутреннее убеждение, что Бог ответит на их молитвы и что российская монархия еще сможет воскреснуть благодаря рождению у них сына.

Однако и русский народ, и императорская семья были чрезвычайно раздосадованы. Как подметила жена американского дипломата Ребекка Инсли Каспер, рождение Анастасии вызвало «просто неописуемое волнение в стране, требовавшей мальчика»^[224]. «Боже мой! Какое разочарование!.. Четвертая девочка!» — воскликнула великая княгиня Ксения. «Прости, Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так как ждали наследника, и вот — четвертая дочь», — вторил ей великий князь Константин^[225]. «Торжество, но и разочарование», — гласили заголовки лондонской газеты «Дейли мейл» от 19 июня (НС). «Большое ликование, но есть и широко распространенное подспудное разочарование, потому что все страстно надеялись, что это будет сын». Газета не могла не высказать свои соболезнования: «Русского царя и царицу до сих пор ждало жестокое разочарование в их чаяниях обрести наследника, каковы бы ни были их частные родительские чувства по отношению к их четырем дочерям… {которые} с огорчительной регулярностью появлялись на свет, хотя ожидали другого»^[226]. Отклик в России был вновь тяжелым и суеверно негодующим, как сообщал французский дипломат Морис Палеолог: «А мы ведь говорили, мы предупреждали! У этой немки дурной глаз. Из‑за ее мерзкого влияния на нашего императора он обречен на катастрофу»^[227].

Наперекор такому обилию негатива Николай в полной решимости показать, как он горд своей четвертой дочерью, приказал провести ее крещение в августе со всевозможной пышностью. В целом церемония крещения Анастасии прошла по тому же сценарию, что и крещение всех сестер Романовых, в том числе и с пушечной канонадой, когда «пушки палили от Петергофа до столицы». Позже Николай пригласил своих высокопоставленных гостей на обед, во время которого те «подходили к счастливому, как можно было предположить, отцу новорожденной, чтобы передать свои поздравления». Ребекка Инсли Каспер сообщала, что в какой‑то момент царь, видимо, был больше не в силах скрывать свое огорчение, поскольку, повернувшись к одному из послов, он, как рассказывали, с печальной улыбкой произнес: «Придется нам попробовать еще раз!»^[228]

Три месяца спустя Николай и Александра прибыли с визитом в Компьен по приглашению нового президента Франции Эмиля Лубе. Их дочери остались в Киле в гостях у сестры Александры, Ирэны. Для обеспечения безопасности монархов были приняты все меры: город был наводнен французской полицией, отряды которой были, в частности, направлены «прочесать лес, обыскать в нем каждый куст» в поисках нежелательных лиц. Замок, в котором Николай II и Александра Федоровна должны были остановиться, был также обследован самым тщательным образом «от подвала до чердака», а среди обслуживающего персонала замка находилось несколько детективов в штатском^[229].

Царственные супруги были, совершенно очевидно, счастливы вместе, но Александра была, несомненно, в состоянии уныния и подавленности. На устроенном в их честь большом приеме, как вспоминала дочь российского посла в Вашингтоне Маргарет Кассини, императрица показалась ей погруженной в свои мысли, отсутствующей. Она выглядела, как всегда, ослепительно, была одета во все белое, на ней были изысканные украшения, «в основном из жемчуга и бриллиантов, которыми она была усыпана с ног до головы». Но, как не могла не заметить Кассини, «императрица носит их без удовольствия». У французов сложилось впечатление, что российская императрица выглядит беспредельно опечаленной: «Oh, la la! Elle a une figure d’enterrement»^[230], — жаловались они. Ее печаль, подумала Кассини, была вызвана сознанием, что она «мать одних только девочек». «Есть ли у вас дети?» — то и дело спрашивала Александра то у одной, то у другой дамы, подходивших представиться ей на приеме. И всякий раз печаль накатывала на нее, когда в ответ от дамы, приседавшей в реверансе, она слышала: «Сын, Ваше Величество»^[231].

«Николай охотно бы расстался с половиной своего царства в обмен на одного царского сына», — такое наблюдение сделал в том году автор книг о путешествиях, писатель Бертон Холмс, попутно задаваясь вопросом: «Взойдет ли когда‑нибудь на трон Екатерины Великой одна из этих милых маленьких княжон?»^[232]

Но глубоко в душе императорская чета еще не потеряла надежду на сына. Едва ли месяц спустя после рождения Анастасии в их ближайшем окружении в Петергофе было отмечено появление нового человека, о котором супруги говорили не иначе как «наш друг». Некий «мэтр Филипп», модный французский знахарь и оккультист, исцеляющий молитвами, прибыл в Россию по приглашению великого князя Петра и его жены Милицы и остановился у них в доме в Знаменке, недалеко от Нижней дачи^[233]. Именно там Николай и Александра, которые впервые встретились с Филиппом в марте, вскоре стали целыми вечерами в узком кругу вести задушевные беседы с этим загадочным французом. В отчаянном стремлении обрести сына они обратились к исцелению с помощью молитвы, веры и мистики.