9 жизней Антуана де Сент-Экзюпери - Тома Фрэсс

Алжир – Неаполь – Бастия-Борго – Поретта – Средиземное море

4 МАЯ 1943 ГОДА Антуан де Сент-Экзюпери прибыл в Алжир и остановился у своего друга доктора Жоржа Пелиссье. На следующий день он присоединился к авиагруппе 2/33 в Лагуате, в 400 километрах, в месте ее базирования. Группа входила в состав союзного разведывательного подразделения на Средиземном море, созданного по приказу сына президента США полковника Эллиота Рузвельта. Его возвращение вызвало радость в среде его товарищей. Как скажет потом Жюль Руа, он «не довольствовался сообщением по радио, он прибыл, чтобы подписаться под ним». Проблема заключалась в том, что в его возрасте обычно запрещают летать. Возрастное ограничение по пилотированию самолета «Локхид Р-38 Лайтнинг» действительно было равно 30 годам. А ему в том месяце должно было исполниться уже 43 года. Но он решил летать. Он отказал генералу Жиро, желавшему взять его в свою службу пропаганды, подключил Дуайта Эйзенхауэра, и тот сделал ради него необходимое исключение из правил.

Он должен был летать, потому что он знал, как написано у него в «Военном летчике», что «важна не увлеченность. Когда терпишь поражение, на увлеченность рассчитывать нечего. Важно одеться, сесть в кабину, оторваться от земли». Он действовал как садовник, он сеял семена. В «Цитадели» он объяснял: «Взгляни на мои сады: с рассветом в них приходят садовники растить весну, они не спорят о пестиках и тычинках, они сажают семена». По прибытии он вспомнил молитву, сформулированную им в Орконте: «Я буду бороться за Человека. Против его врагов. Но и против себя самого тоже». Это потом нашло продолжение в таких словах: «Я буду сражаться за приоритет Человека над отдельной личностью, как общего над частным» («Военный летчик»). В очередной раз он входил в борьбу с самим собой, со своей «горой», как он называл свои страхи, он шел на нее в атаку. Он объяснял свою философию на примере непоколебимой человеческой ответственности. К нему возвратились его размышления, которые позволили успешно завершить разведывательное задание под Аррасом: «Каждый – единственный ответственный. Каждый несет ответственность за всех. Я впервые понимаю одну из тайн религии, из которой вышла цивилизация, та, что я считаю своей: «Нести грехи людей». И каждый несет в себе все грехи всех людей». И он взвалил на себя этот груз, чтобы снова лететь над планетой людей, над землей, охваченной огнем. Но радость от этого очень скоро вступит в противоречие с отчаянием, охватившим его. В самом деле, как он пишет в «Маленьком принце», «земля – это не просто какая-то планета!». «Чтобы дать вам понятие о том, как велика Земля, скажу лишь, что, пока не изобрели электричество, на всех шести континентах приходилось держать целую армию фонарщиков – четыреста шестьдесят две тысячи пятьсот одиннадцать человек. Если поглядеть со стороны, это было великолепное зрелище». Но этих фонарщиков больше нет. И на его внутренней планете остался лишь один уличный фонарь и один человек, чтобы его зажигать. А если их нет, то он будет последним – одновременно стражником и посланником, чтобы передать все это. Потому что, «когда он зажигает свой фонарь – как будто рождается еще одна звезда или цветок. А когда он гасит фонарь – как будто звезда или цветок засыпает. Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво».

Да, он будет летать, но ради чего? Он беспокоился о будущем, о том, что пристрастный и фанатичный Шарль де Голль готовил для Франции. И он развил активность, как, например, в случае с личным представителем президента Рузвельта в Северной Африке Робертом Мерфи. Ему он написал: «Ошибаюсь я или нет, но я продолжаю думать, что спасение моей страны не состоит в кровавом очищении фанатиками из «единственной партии».

Но прежде всего он чувствовал страдания из-за того, что он – последний стражник, ходящий по кругу по границе империи, последний фонарщик. Он продолжал чувствовать крах своей эпохи, своей цивилизации. Он написал в «Военном летчике»: «Это какой-то непонятный период, это конец всего. Конец, который никак не может прийти к концу. Болото, в котором мало-помалу увязает всякий порыв». В июне, когда он прибыл в Уджду, следуя инструкции для пилотов, его моральный дух был крайне низок. Он открылся одному из своих друзей, которому написал: «Я живу здесь в абсолютной пустыне». И он продолжал в том же разочарованном тоне, говоря, что чувствует себя «немного вне жизни». О своем физическом состоянии он сделал следующий вывод, не вводя при этом в курс своих американских начальников: «По правде сказать, мой старый друг, я чувствую себя очень скверно, и это печально, потому что из-за недомоганий любое дело дается мне труднее, чем восхождение на Гималаи».

Его состояние действительно должно было привести к запрету летать. И если он все же полетел, то только потому, что имел некое послание для людей. Он вспоминал, что сказал сам себе после разведывательного полета под Аррасом, а потом донес до нас в «Военном летчике»: «Мне приятно поговорить со своими».

* * *

Что для него было важно – это вернуться на землю Франции, увидеть свою семью. Он писал: «Я чувствую себя неотделимым от своих. Я неотделим от них, как они неотделимы от меня» («Военный летчик»). Первое задание немного рассеяло его тоску, о чем свидетельствует Жорж Пелиссье: «Он мне говорил: “Вы не можете себе представить, какое сильное волнение охватывает при приближении к земле Франции того, кто не видел свою страну целых три года и может наконец сказать себе: я лечу над своей Родиной. Я насмехался над ее оккупантами. Я вижу то, что мне запрещено видеть”». Но счастье так недолговечно. Во время второго задания он уже должен был вернуться на базу. Но в момент приземления он забыл подключить гидравлические тормоза и завершил полет в оливковой роще, и его самолет получил значительные повреждения. Результат: с полетами было покончено, и он стал пешеходом.