Женщины Цезаря - Колин Маккалоу

— О да, — сказал Цезарь. — Я хочу этого.

— Потом, боюсь, мы не сможем встречаться месяцев семь-восемь.

— Мне будет этого не хватать. И тебе тоже.

На этот раз она взяла его руку, но не поцеловала, а просто держала, улыбаясь ему.

— В эти семь-восемь месяцев ты можешь сделать мне одолжение, Цезарь.

— Какое?

— Соблазни жену Катона Атилию.

Он расхохотался.

— Занять меня женщиной, у которой нет шанса заменить тебя, да? Очень умно!

— Это правда. Я умная. Окажи мне услугу, пожалуйста. Соблазни Атилию!

Хмурясь, Цезарь стал обдумывать эту идею.

— Катон не стоит этого, Сервилия. Что он собой представляет в свои двадцать шесть лет? Я согласен, в будущем он может оказаться занозой у меня в боку, но я лучше подожду, пока он ею станет.

— Для меня, Цезарь, для меня! Пожалуйста! Ну пожалуйста!

— Ты так его ненавидишь?

— Достаточно, чтобы хотеть увидеть его разбитым на мелкие кусочки, — процедила Сервилия сквозь зубы. — Катон не заслуживает политической карьеры.

— Если я соблазню Атилию, это не помешает его карьере, как ты хорошо знаешь. Однако если это так много для тебя значит, я согласен.

— О, замечательно! Благодарю тебя! — весело воскликнула она. Затем новая мысль пришла ей на ум: — А почему ты так и не соблазнил жену Бибула, Домицию? Уж ему-то ты с удовольствием наставил бы рога, он — уже опасный враг. Кроме того, его жена Домиция — кузина мужа моей сводной сестры Порции. Это также не понравится Катону.

— Я думаю, во мне есть что-то от хищной птицы. Предвкушение обольщения Домиции так велико, что я все время откладываю это событие.

— Катон намного важнее для меня.

«Хищная птица, вот как? — думала она про себя, возвращаясь на Палатин. — Он, конечно, может считать себя орлом, но его поведение по отношению к жене Бибула — простая хитрость».

Беременность и дети были привычной частью жизни, и, за исключением Брута, Сервилия воспринимала их как нечто, что необходимо перенести с минимальными неудобствами. Брут — другое дело. Сын принадлежал только ей. Сервилия сама кормила его, сама меняла пеленки, купала его, играла с ним, развлекала. Ее отношение к двум дочерям было совсем иным. Сразу после рождения мать отдала их няням и почти забыла о них, пока они не подросли. Тогда Сервилия позаботилась дать им строгое воспитание, достойное римлянок. Но воспитывала она девочек без всякого интереса, без любви. Когда дочерям исполнялось шесть лет, она отдавала их в школу Марка Антония Гнифона, потому что Аврелия рекомендовала ее как наиболее подходящую для девочек. И у Сервилии не возникало причин жалеть об этом решении.

А теперь, по прошествии семи лет, у нее будет дитя любви, результат страсти, которая управляла ее жизнью. Ее чувство к Гаю Юлию Цезарю было таким интенсивным и мощным, что могло бы соответствовать большой любви. Но главным препятствием этому чувству был он сам — его нежелание находиться во власти эмоций, возникающих в личных отношениях любого рода. С самого начала эта инстинктивная догадка спасла ее от ошибок, которые обычно совершают женщины, — от испытания его чувств до ожидания верности и открытого проявления интереса к чему-либо помимо того, что происходило между ними в скромной субурской квартире.

Поэтому, отправляясь к Цезарю, чтобы сообщить свою новость, Сервилия не ожидала, что известие о ребенке вызовет у него радость или пробудит в нем собственнические чувства. И она оказалась права, не позволяя себе надеяться на что-то. Новость не обрадовала Цезаря, но и не огорчила его. Как он сказал, это касалось только ее, а к нему не имело никакого отношения. Неужели она где-то глубоко-глубоко в душе лелеяла отчаянную надежду на то, что Цезарь захочет признать ребенка своим? Нет, Сервилия так не думала и домой шла не разочарованная и вовсе не подавленная. Так как у Цезаря не было жены, предстояло бы расторгнуть только один союз — ее с Силаном. Но стоит вспомнить, как Рим проклял Суллу за его скоропалительный развод с Элией! Сулле тогда было все равно, раз предмет его давней страсти, молодая жена Скавра, стала вдовой и теперь была свободна. И Цезарю было бы все равно. Разве что Цезарь обладал понятием о чести, которое отсутствовало у Суллы. О, это не особо благородное понятие о чести. Оно слишком связано с его собственным представлением о себе. Цезарь определил для себя манеру держаться, которая включала в себя каждый аспект его жизни. Он не подкупал присяжных, он не вымогал в провинциях, он не был ханжой. Все это — не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все лучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим его путь в политике. Его уверенность в себе нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности попасть туда, куда хочет. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Просто потому, что это продемонстрирует другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя — у женщины.

Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще более повысить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Ахала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти истинной патрицианской аристократии — квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интеллектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута.

Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» — думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочертили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стремился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ставило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола.

Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удовольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упреками и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом заканчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет добрее и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поцелуи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцельная сексуальная игра.