Учись слушать. Серфинг на радиоволне - Марина Москвина

Дома мне устроили скандал, но на все мамины расспросы я с затуманенным взором твердила одно только слово: Бума.

Летели недели, пролетали месяцы.

Наконец Люся не выдержала и сказала:

– Боюсь, ты увязла в материале. К тому же вся твоя магнитофонная запись – ты только не огорчайся – некачественная. Они у тебя то шепчут, то орут. Уровень звука зашкаливает. Теперь, когда ты с головой погрузилась в материал, надо вызвать тонваген^[5] и профессионально записать интервью с Юденичем, Бумой, сцены из спектакля. Потом расшифровать, смонтировать и запустить в эфир.

Я позвонила моему редактору Инне, та уж и не чаяла, что я дозрею до решительных действий, и мы договорились: в «Скоморох» к назначенному часу вечером придет машина с оператором.

Я кинулась предупредить Геннадия Ивановича. И для меня, и для него это долгожданная оказия, мы ее давно вынашивали, но плод ведь должен созреть, подрумяниться, налиться, нельзя же с бухты-барахты звонить во все колокола.

И вдруг он заявляет:

– А мы не будем записываться.

– Как? – опешила я.

– Видишь, какая штука, – сказал Юденич, – еще вчера мы бы с тобой записались. А сегодня к нам из радиостанции «Юность» приедет корреспондент, известный журналист, с опытом, его зовут Веня, и у него уже есть сценарий.

– Из радиостанции «Юность»? – я просто ушам не верила.

– Да, – он развел руками. – Такие, брат, странные дела…

– А как же машина?.. – и я посмотрела на Буму. Тот молча стоял у окна, и взгляд его казался расфокусированным.

– Машину придется отменить, – сказал Юденич, а Бума внимательно смотрел в окно на дождь и на случайных прохожих.

И тут я заплакала.

Меня стали утешать, мол, у тебя вся жизнь впереди, лиха беда начало, у-у, сколько еще будет передач, и о «Скоморохе» сделаешь, когда мы станем заслуженные и знаменитые: никому интервью не дадим, только тебе. Но сейчас у нас положение – хуже губернаторского, пан или пропал, понимаешь? Первая программа радио, субботний вечер, сорок пять минут! От этой передачи слишком многое зависит. Надо, чтобы штурвал был в надежных мозолистых руках.

Тогда я повернулась и побежала. Я выскочила на улицу, дворами, под дождем, по-видимому, на улицу Кирова, нынешнюю Мясницкую. Да, все-таки «Тургеневская», поскольку автомат, из которого я звонила Люсе, стоял напротив магазина «Чай», раскрашенного под китайскую пагоду.

Я все ей рассказала, обливаясь слезами. Люся долго ахала (тогда ведь на одну двушку сколько хочешь разговаривай), а потом задумалась:

– Кто ж такой Веня? Дай-ка я позвоню в редакцию, спрошу. А ты поезжай домой, отдохнешь, пообедаешь, завьешь горе веревочкой, и мы еще увидим небо в алмазах.

Когда я вернулась, она уже знала, что произошло.

Во-первых, Веня – такой же, как я, внештатник. Во-вторых, я-то застолбила тему «Скоморох», а он столбил «Театр Юденича». Инна спрашивала у всех:

– К Юденичу кто-нибудь отправлял корреспондента?

Ей отвечали:

– А к Врангелю?

– А к Деникину?

Это ж такая радиостанция – ради красного словца не пожалеют ни мать ни отца. Так что у нашего общего с Веней редактора никаких не возникло ассоциаций, для нее эта фамилия тоже была связана исключительно с белогвардейским движением времен Гражданской войны. Поэтому она сказала Вене:

– Валяй!

А машину-то не остановить, машина уехала на задание и как раз к вечеру, не заезжая в редакцию, прибудет в театр.

Люся предложила отправиться со мной и там как-нибудь сориентироваться. Мысль о том, что я заявлюсь и буду ассистировать Вене, окончательно привела меня в похоронное настроение. Тем более с мамой! Какой позор!

– Ладно, – решительно сказала Люся. – Поеду сама, хотя бы встречу оператора.