Наша счастливая треклятая жизнь - Александра Коротаева

Летом в феодосийском Морсаду — танцы. Вечером народ в Городке становился нервным, дерганым. Из соседнего окна дядя Леня слезно просил-надрывался: «Ну, давай, давай, плюй на отца! На мать плюй!» Витька Чеботарев врубал у себя на полную громкость битлов так, что в магазине напротив дребезжали стекла. Мы, шкеты, садились на теплые магазинные ступеньки и наблюдали, как через площадь побежала Нинка в бигудях, а за ней — мать с криком «Не пущу!», как потом Валерка понес в одной руке брюки, в другой — пудовый утюг, отглаживать стрелки к другу-умельцу. Калитки то и дело хлопали, из окон слышался то плач, то хохот. А тут и баба Ира выходила на улицу, садилась на скамеечку, развязывала мешок с семечками и в ожидании покупателей вкапывала туда маленький и большой стаканчики. К ней подсаживались другие бабы со своими стульями, от сплетен летели шелуха и слюни.

Наконец появлялась разодетая молодежь. Девчонки были шикарные! Платья из тафты и гипюра на чехлах, с поясками и без, пышные и в талию, с глубоким вырезом и под горло, туфли с острым носком на мерзавчике, на голове «бабетта», «шишка» или стрижка с начесом, в ушах — болтающиеся шарики или клипсы-цветок. Все благоухали традиционными духами — «Красной Москвой», «Пиковой дамой» и модными «Может быть». Ребята тоже не отставали: рубашки, цветастые с огурцами или нейлоновые, через которые просвечивали белые майки; брюки клеш или дудочкой, узкие ботинки. Вся эта шатия-братия покупала семечки у счастливой бабы Иры и парами-тройками уносилась в Морсад. В наше будущее.

Матросиков-кавалеров в Морсаду было видимо-невидимо. На танцплощадку за высокой железной оградой пройти можно было только по билету, но некоторые смельчаки перелезали через оградные пики, рискуя оставить на них штаны. На сцене-ракушке играл ансамбль, и, пока не опускалась ночь, солисты пели лирические песни, интимно припадая к микрофону после каждого музыкального проигрыша. Моряки были им благодарны. Медленные танцы (медляки) — моряку отрада. Сдвинув бескозырку на затылок, широко улыбаясь, он приглашал на танец какую-нибудь застенчивую хрупкую девушку. Уже минуты через две несчастная начинала ощущать бляху на ремне кавалера довольно явственно. Прижавшись к партнерше так, что издалека они смотрелись как один человек, он начинал ломать ей хребет: раскачивал девицу во все стороны с такой амплитудой, что после танца она скорее походила на моряка, высадившегося на берег после девятибалльного шторма.

Вторая половина вечера была разухабистей первой. Музыканты начинали истерично визжать, трясти волосами и кидаться пиджаками. Публика постепенно раскрепощалась. Начесы, «шишки», «бабетты» разрушались и сбивались набок, «Ленинградская» тушь от пота давала течь, не выдерживая резких телодвижений, с треском лопались брюки. Местные юноши не любили моряков за их горячность, и потому заканчивались танцы обычно дракой. Моряки сбивались в кучу, снимали ремни и свистели ими над головами бесстрашных феодосийцев, которые с ловкостью кошек прыгали им на грудь и спину. Все это повторялось весь сезон танцев.

В Морсаду гремел духовой оркестр, работал тир, в летнем кинотеатре крутили взрослое кино, а на открытой сцене кувыркались неутомимые лилипуты из приезжего цирка «Максим». Иллюзионист в черном фраке показывал фокусы с картами и голубями, читались юморески, и народ дружно реагировал взрывами смеха. На центральных аллеях продавали мороженое, а в отдаленных уголках сада ритмично шатались кусты. Морсад — мечта каждого маломальски уважающего себя подростка. Там впервые в жизни можно было пригласить девушку на танец и в этот же вечер стать мужчиной. Мы же, дети, прибегали сюда на минуту-две, на полчаса, припадали к ограде, рискуя быть убитыми своими родителями за непослушание и любопытство, и впитывали этот дух смертельной опасности, разврата, куража и животной страсти, который так свойственен приморским городам.

Сажусь в маршрутку, пешком идти нет сил, да и подмерзла. Со мной входит молодая женщина с ребенком на руках. Она садится у окна и начинает что-то показывать малышу на улице, не видя, что капюшон от комбинезона закрывает ему глаза. Я говорю ей об этом, и она смеется.

В маршрутке меня ужасно раздражают телефонные разговоры. С трудом сдерживаю себя. Едрена вошь! Говорите тише! Я не хочу знать, в котором часу у вас ночной монтаж в Останкино и что вы должны успеть сделать до него, какую «денежку» вы получили вчера и какую «цацу» ожидаете получить сегодня. С кем встретиться, кому что сказать, куда забежать, что ели, что пили, с кем спали. Это ваше личное дело, господа! Наверное, я стала несносна, характер портится, а скоро придет климакс, и я буду бросаться на людей как собака.

Тут же мысль о маме: мои раздражительность и несдержанность она называла распущенностью и делала мне замечание. Она всегда говорила нам, что думала: «То, что скажу я, вам никто не скажет».

Как-то во время одного домашнего спектакля мы за кулисами начали хохотать так, что вся декорация посыпалась и представление приостановилось. Мама встала и сказала, что театр имеет смысл только тогда, когда актеры верят в то, что делают, иначе зрителю неинтересно наблюдать за происходящим. Сказала и вышла. Сколько мы ни уговаривали ее, она не вернулась. Зато когда мама нас хвалила, это была действительно победа.

Как, когда и кем были заложены в ней вкус и чувство правды, откуда они взялись?