Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века - Роберт Дарнтон

Музыка, соединенная с поэзией, распространяла заключенные в ней сообщения по всему обществу. Но можно ли говорить о «едином обществе» в Париже XVIII века? Это выражение и сейчас вызывает определенные сомнения и может создать неверное впечатление об однородности публики, связанной с «делом Четырнадцати». Три из шести произведений, связанных с «делом», сложены по классическим канонам и способны понравиться слушателям, привыкшим к строгим ораторским приемам и серьезному театру. Можно представить себе, как эти стихи читают друг другу аббаты и юристы из числа Четырнадцати, а Пьер Сигорнь диктует их студентам. Но звучали ли они вне Латинского квартала? Возможно, нет. Александрийский стих не очень удобно петь, в отличие от традиционных восьмисложных баллад. Простой народ мог горланить «Qu’un bâtarde de catin» в тавернах и кабаках («guinguettes»), куда не было пути классическим одам. Но, несмотря на свою связь с несколькими широко известными уличными песнями на ту же мелодию, «Qu’un bâtarde de catin» могла быть сложена при дворе; нет никаких свидетельств того, насколько глубоко она проникла в парижское общество. Каким бы тщательным ни был анализ текста, он не даст однозначных выводов по поводу распространения и реакции на произведение.

«Chansonniers» помогают решить эту проблему, так как дают возможность поместить песни и стихотворения из «дела Четырнадцати» в общий контекст всех устных и письменных материалов, передававшихся по сетям коммуникаций в Париже того времени. Уже их объем убеждает. В наиболее известных «chansonniers», приписываемых Морепа и Клерамбо, насчитывается сорок четыре и пятьдесят восемь томов соответственно^[117]. В одном «chansonnier» из Исторической библиотеки Парижа переписано и собрано в тринадцать толстых томов 641 известное произведение с 1745 по 1752 год. В томе, включающем стихи, распространяемые среди Четырнадцати, находится 264 песни, по большей части враждебно настроенные по отношению к правительству и сочиненные преимущественно в промежуток между последними месяцами 1748 года и первыми 1750-го. В это время, как отметил в своем дневнике маркиз д’Аржансон, «песни, сатиры дождем лились отовсюду». Совсем не ограниченные философствующей элитой, песни, похоже, распространялись повсеместно; как язвительно заметил годами позже Шамфор, Французское государство было «une monarchie absolue tempérée pas des chansons» («абсолютной монархией, ограниченной песнями»)^[118].