Теория шести рукопожатий - Крэйг Браун

Харкорт-рум, Вестминстерский дворец, Лондон

23 апреля 1956 года

Национальный исполнительный комитет партии лейбористов устраивает официальный прием в честь Никиты Хрущева, лидера Советского Союза, и маршала Николая Булганина, его премьера, когда оба они находятся в Великобритании по приглашению правительства консерваторов.

Хрущев – гость не простой^[53]. По мнению миссис Энтони Иден^[54], его типичная острота в беседе за столом – это заявить что-нибудь вроде «наши ракеты не только могут достать Британские острова, но и полетят дальше»^[55]. К счастью, ужин с королевой на той же неделе проходит без инцидентов: она не из тех, кто ввязывается в споры. Более того, Хрущев находит, что «она не проявила никакой королевской чопорности…», что у нее голос «не претендующий ни на что особенное» и что «в Москве на улице Горького можно встретить летом молодую женщину в таком же одеянии».

Во время ужина с лейбористами Джордж Браун, министр снабжения из теневого кабинета, пускает дым из своей трубки, внимательно слушая приветственную речь председателя партии, а потом речь Булганина. Вскоре несколько его более левых коллег, желающих продемонстрировать свое дружественное отношение к Советскому Союзу, начинают бить по столу и раз за разом повторять «Хру-ще-ва, Хру-ще-ва».

Хрущев никогда не лезет за словом в карман. Он вскакивает с лучезарной улыбкой на лице, чтобы выступить с импровизированной речью. Как вспоминает Браун, Хрущев «просто говорил и говорил. Он всячески осудил Германию, пространно высказался насчет начала войны и закончил все особенно оскорбительным пассажем о роли Британии в войне – как мы позволили кровожадным немцам вцепиться в горло милых русских и так далее».

Для Брауна хорошенького понемножку. Он вспоминает, что буркнул про себя «Да простит вам бог», но остальным гостям это бурчание показалось скорее выкриком.

Хрущев замолкает. Он поворачивается к Брауну и просит его повторить, что он сказал. Браун не отвечает, и сидящие вокруг велят ему молчать. Но Хрущев лезет в драку и заявляет всем собравшимся, что Браун, очевидно, боится повторить свои слова.

Браун не собирается безропотно с этим мириться.

– Я охотно повторю свои слова! – заявляет он. – Я сказал: «Да простит вам бог!»… Я имел в виду, что именно вы подписали пакт с Риббентропом, а не мы, и что если бы вы не подписали свой пакт с Риббентропом, мы бы не воевали уже целый год к тому времени, как вы только начали, что многие из моих товарищей не были бы теперь мертвы и что многие храбрые поляки были бы сейчас живы!

После этого начался ад: Хрущев пустился в тираду против демократических социалистов, против Великобритании, и, по словам Брауна, против «практически всех». Ни один из них не готов отступить. Когда Хрущев делает паузу, чтобы вздохнуть, тут же вступает Браун, высказывая свою поддержку восточноевропейским политзаключенным, которых лейбористы торжественно согласились не упоминать при предварительных переговорах. В придачу он прибавляет, что сын Хрущева Сергей, который тоже присутствует на обеде, не смеет противоречить отцу. Хрущев отвечает длинной речью, как полагает мягкий лидер лейбористов Хью Гейтскелл, «резкой и даже нестерпимо грубой», и под конец говорит принимающей стороне, что британцы должны заключить союз с русскими, потому что «иначе они смахнут нас с лица земли, словно тараканов».

В этот момент валлийский смутьян Эньюрин Бивен бросатеся к Брауну на помощь, машет пальцем и повторяет: