Хмель. Сказания о людях тайги - Алексей Черкасов

Варфоломеюшка узрился на еретика – и бороду кверху, как метлу из поскони.

– Не помнишь седьмой?

– Изыди, сатано!

– Совсем, совсем старик стал, Варфоломеюшка! И седьмой стих забыл! – потешался Тимофей, глядя на шашку в застывших потеках волчьей крови: надо сейчас же почистить.

– «Подсечено, яко трава, и иссохло сердце мое…» – затянул вдруг Варфоломеюшка.

– Не, это пятый стих; – перебил Тимофей.

– Все перепутал, старик! – ожил кто-то из мужиков. Варфоломеюшка, напрягаясь, снова затянул:

– «От гласа стенания моего…»

– Это шестой! – вновь перебил Тимофей.

– Ну, комиссар! Вот так комиссар! Всех духовников за пояс заткнет. Эх ты, Варфоломеюшка!

Но тот не сдавался:

– «Я уподобился пеликану в пустыне; я стал как сова на развалинах…»

Грохнул хохот – густой, мужичий.

– В самую точку врезал!

– Ну Тимоха! Вот так Тимоха! Не зря тебя отец в духовники прочил. Истый духовник!

– Варфоломеюшка, пропал ты зазря, пропал! Как тот пеликан али сова на развалинах.

– Ха-ха-ха! Истая сова!

– Еретики, собаки! – отпыхивался Варфоломеюшка. Тимофей сел на лавку, стащил валенок с ноги, отрезал от портянки кусок и стал чистить шашку.

– Видать, ты их много порубил, волков-то? – заговорил хитрый Лалетин.

– Порядком.

– Волчья нопе пропасть! – сказал второй мужик.

– Дозволь спросить, Тимофей Прокопьевич, – подступил третий, с черной окладистой бородой. – Дозволь узнать: как там новая власть в Петрограде кумекает насчет мужиков? К примеру, хлеб. Допрежь власть была, как ее…

– Керенская, – подсказал хитрый Лалетин.

– Вот, вот она самая. При том Керенском… как бы ловчее сморозить…

– Дых в горле не перехватывали, – снова дополнил Лалетин.

– А теперь што происходит? – продолжал чернобородый. – Режут мужика под щетку. Как жить далее? Пухнуть?

Притихли. Торчат бороды. Ждут. Комиссар не торопится, и глаз у него усиленно подмигивает. В железной трубе с тремя коленами, местами прожженными, змеится огонь. И сама печка, растопырка на кирпичах, топится с подвыванием.

– Дых в горле не перехватывали. Это верно. Не такое время было, – согласился Тимофей. – Ну, а вы знаете, как теперь живут рабочие? По осьмушке на сутки, и та с охвостьями.

Мужики не сдаются. Какое им дело до города?

И продразверстку они категорически отказываются выполнить. Как не по закону, не по совести. Такого, дескать, не было и при царском прижиме.

– Чистая грабиловка!

Тимофей, измотанный в схватке с волками, уставший от постоянного недоедания и сна урывками, взорвался:

– Грабиловка? Вся Россия голодает, а для вас грабиловка? Сам Ленин, вождь мировой революции, сидит на четвертушке, а для вас грабиловка, бороды?! – И, круто повернувшись к Головне, люто приказал: – Сейчас же запрягайте и мчитесь в Курагино. Там председатель УЧК. Пусть немедленно явится: здесь у вас пахнет порохом!

– Только спичку поднеси, – поддакнул Головня.

– Аркадий, позови приискового комиссара Гончарова с его дружинниками! А сам найди лошадей, да настоящих! У кого возьмете лошадей?

– У миллионщика Юскова, конечно, полная конюшня.

– Давайте! И чтоб через полчаса выехали. Живо! Аркадий Зырян – один шаг, и за дверью!

Мужики задвигались, заговорили было, что и хлеба у них нет, давно сожрали, и то и се, но Тимофей не слушал. Достал из саквояжа офицерскую сумку, сел к столу и что-то долго писал карандашом.

По вызову явился комиссар прииска Благодатного Гончаров, а с ним трое вооруженных дружинников приискателей.

Тимофей сложил бумажку, передал Головне и еще раз наказал, чтоб выехали немедленно и утром были здесь с председателем УЧК. Не знали мужики, что Тимофей Прокопьевич вызывал отряд чекистов вовсе не для того, чтобы вытряхнуть из них продразверстку. Дело было не в мужиках, а в офицерах, что сейчас сидели под замком и, как видно, подслушивали, что происходило в ревкоме. Это были опасные волки, шутить с ними нельзя.

– Едрит твою в кандибобер! – вернулся Головня. – Забыл ключи отдать от арестантской, – сказал он Гончарову и передал ему на веревочке три ключа.

– Ну, прощевай, Тимофей Прокопьевич! Одним моментом будем в Курагино.