"Гнуснейшие из гнусных" - Ежи Климковский

10 мая немцы нанесли удар по Бельгии, Голландии и Люксембургу, добившись и на этот раз молниеносного успеха. И здесь, как в Польше, полилась кровь.

Мир начал понимать, чем является Германия. Моторизованные гитлеровские полчища устремились вперед, всюду неся опустошение, оставляя за собой слезы, могилы и нужду. Теперь эта лавина неумолимо приближалась к Франции. Массы беженцев запрудили все дороги. Обстановка становилась до ужаса очевидной.

В конце мая я снова был у Соснковского. Мы обсуждали положение во Франции, я старался убедить генерала, что военные возможности Франции, возможности сопротивления с ее стороны весьма ничтожны, что Франция вынуждена будет покориться и что час ее поражения уже совсем близок.

Генерал ответил, что не верит в возможность поражения Франции, но даже если бы это и случилось, все же Франция всегда останется Францией, с которой все обязаны считаться. Поэтому, твердил Соснковский, ничего не следует менять в нашей внешней политике, а нужно и впредь идти в фарватере политики Франции. После минутного размышления он, как бы вдруг осознав, что ведь на Францию уже опираться нельзя, добавил: «И Англии». Мы должны, резюмировал он, делать то, чего хотят эти два государства, а они нам гарантируют будущее Польши. О России генерал вообще не хотел ничего слышать: это был враг, который должен будет уступить, и его не следовало брать в расчет. Как эта уступка будет выглядеть, генерал еще сам не знал.

Такова была основная концепция нашей внешней политики в период приближавшегося поражения Франции. Проводником этой политики был министр иностранных дел Август Залесский, а его горячим сторонником и исполнителем планов являлся Соснковский вкупе со всем досентябрьским аппаратом, собравшимся в эмиграции.

Сикорский продолжал жаловаться на неприятности, какие ему доставляет собственное окружение. Временами даже взрывался:

— Меня обманывают, на меня клевещут, не выполняют моих приказов и поручений. Порой я даже не знаю, кому можно верить.

К сожалению, это была правда. Печальная, горькая правда. Премьер и главнокомандующий даже не знал, была ли получаемая им из Польши информация достоверной. Не раз случалось, что присылаемое оттуда донесение, если его содержание было невыгодным для санации, сразу же в шифровальном бюро переделывалось и порой в противоположной версии представлялось Сикорскому.

Я как-то спросил его:

— Господин генерал, кто, собственно, осуществляет руководство: вы или ваше окружение во главе со 2-м отделом? Почему я, несмотря на ваше распоряжение о моем выезде в Польшу, в течение нескольких месяцев не могу тронуться с места?

С февраля по июнь шла ожесточенная борьба за то, чтобы любым способом задержать мой выезд в Польшу, санкционированный Сикорским, Соснковским, Модельским, Пашкевичем и профессором Котом. Видимо, кое-кто опасался, как бы в Польше от меня не стало известно о продолжающейся губительной деятельности санации, о ее планах и намерениях, о том, что, невзирая на позорное прошлое, она вновь стремилась, не разбираясь в средствах, захватить власть.

Я сказал ему тогда дословно следующее:

— Господин генерал, вы окружили себя болотом, и я боюсь, что вы утонете в этом болоте.

Генерал вздрогнул.

— Но что делать, что делать? — патетически воскликнул он, но уже через минуту с твердостью в голосе добавил:

— В Польшу вы отправитесь в ближайшие дни.

Мы решили, что я поеду не один, а подберу себе двух-трех офицеров, которые помогут мне в выполнении моей миссии. Я некоторым образом должен был представлять Сикорского в вопросах политических и следить под углом зрения политики Рады Народовой за подпольными организациями на занятой советскими войсками территории. Кроме того, генерал не знал толком, что делается в подпольных вооруженных силах Польши. До него доходили лишь слухи, что там существуют большие внутренние трения, и он хотел, чтобы я обстоятельно выяснил, как это выглядит и выполняются ли его инструкции и указания. Мы решили, что с этой целью я возьму с собой капитана Тулодзейского, который будет меня сопровождать и непосредственно помогать мне в работе, а также двух офицеров из группы молодых — подпоручиков Гродзицкого и Романовского, которые войдут в состав подпольных вооруженных сил. Двоим последним предстояло оформить выезд через бюро Соснковского в качестве его курьеров. Одновременно им было вменено в обязанность помогать мне, о чем, вполне понятно, не должны были знать ни Соснковский, ни 2-й отдел.

Сикорский написал министру Залесекому записку о выдаче нам всем дипломатических паспортов до Румынии. Мне с капитаном Тулодзейским предстояло ехать на автомашине, а подпоручикам Гродзицкому и Романовскому — поездом. В Румынии я должен был с ними встретиться и составить план дальнейших действий.

После обсуждения этих вопросов генерал, как бы возвращаясь к мысли, которая не давала ему покоя, сказал, что за Францию он все же спокоен: у нее ведь только одна граница подвержена угрозе, да и она в значительной степени защищена линией Мажино. Генерал, как и другие, непоколебимо верил в линию Мажино.

— А Италия? — спросил я.

— За нее я совершенно спокоен. Как раз несколько дней тому назад я получил от генерала Венявы (нашего тогдашнего посла в Италии) письмо, в котором он сообщает, ссылаясь на достоверные источники, что Италия не нападет на Францию. Хотя он и не называет самого источника, но заверяет словом чести, что это точно. Это письмо я даже показывал генералу Вейгану и премьеру Рейно, желая их успокоить относительно итальянской границы.

— Так ли это, господин генерал?

— У меня нет оснований полагать, что это сообщение не соответствует действительности. Я знаю только один случай большого вранья Венявы, но это было давно.

Я с любопытством взглянул на генерала.

— Когда уже стало известно, что маршал Пилсудский умирает, начался спор о его преемнике. Кандидатов имелось несколько. Наиболее вероятными были Соснковский и Рыдз-Смиглы. Президент Мосьцицкий не любил Соснковского и хотел каким-либо способом его отстранить, да и Веняве кандидатура Смиглы была более близкой. Поэтому Венява прибег к совершенно необыкновенному коварству. Перед самой кончиной маршала, когда тот находился уже в агонии, а весь генералитет в предчувствии решающих событий собрался в соседней комнате, Венява, всегда имевший свободный доступ к больному, вошел к нему, посмотрел на лежащего маршала, нагнулся над ним и через минуту вышел, заявив, что маршал на мгновение пришел в сознание и назначил своим преемником Рыдз-Смиглы. Присутствующие восприняли это как приказ. Позже Венява проболтался, что это была шутка. Президент Мосьцицкий всегда очень ценил эту услугу и в доказательство благодарности даже теперь передал свои полномочия в руки Венявы.

После этого рассказа меня тем более удивило доверие, которое питал Сикорский к донесению Венявы-Длугошевского. Но здесь все было таким странным, что, собственно говоря, я должен был уже перестать чему-либо удивляться.

— Тем не менее я все же не считаю, — продолжал генерал, — что в данном случае Венява хотел ввести меня в заблуждение. Это был бы слишком большой скандал. Тогда бы моя особа и престиж подверглись дискредитации в глазах французских властей. Это могло бы оказаться похожим на предательство.