Октавиан Август. Революционер, ставший императором - Адриан Голдсуорси

Мир в пламени войны

Ко времени начала гражданской войны Октавий жил с матерью в доме своего отчима Филиппа. Его бабка Юлия скончалась в 51 г. до н. э., а ее муж, по‑видимому, на несколько лет раньше. Хотя Октавию было только двенадцать лет, он произнес речь на похоронах и снискал похвалу за то, как сделал это. Похороны аристократов представляли собой общественное событие. Они начинались церемонией на Форуме, затем процессия следовала за пределы города, где и происходила кремация. Это давало возможность не только воздать хвалу почившему, но напомнить о достижениях его предков. На наиболее пышных похоронах нанятые актеры надевали регалии и несли погребальные маски всех покойных представителей этого рода, которые занимали высокие должности, что являло собой видимое напоминание об их прошлой славе. Произнесение похвального слова было обычным делом для молодого человека – это связывало его с предками и великими деяниями минувших времен и подразумевало, что и он со временем достигнет таких же успехов.^[116]

Это был первый случай, когда Октавий оказался в центре внимания, еще более связавшего его со знаменитым, хотя и поныне вызывающим неоднозначные оценки двоюродным дедом. В других отношениях он был одним из юных аристократов, разгуливавших и тренировавшихся на глазах у публики, встречавшихся и соперничавших со своими сверстниками. Филипп, как говорят, давал много советов своему пасынку, и более чем вероятно, что Октавий начал сопровождать отчима, когда тот занимался делами и посещал народные сходки или заседания сената. Филипп и Атия ежедневно спрашивали учителей мальчика о его занятиях и успехах. Впоследствии Атия воспринималась как идеал римской матери: «Некогда в каждой римской семье сын, родившийся от порядочной женщины, вырастал не в каморке на руках покупной кормилицы, а окруженный попечением рачительной матери, которую больше всего хвалили за образцовый порядок в доме и неустанную заботу о детях. […] В ее присутствии не дозволялось ни произнести, ни сделать ничего такого, что считается непристойным или бесчестным. И мать следила не только за тем, как дети учатся и как выполняют другие обязанности, но и за их развлечениями и забавами, внося в них благочестие и благопристойность. Мы знаем, что именно так руководили воспитанием сыновей и мать Гракхов Корнелия, и мать Цезаря Аврелия, и мать Августа Атия, взрастившие своих детей первыми гражданами Римского государства».^[117]

Матери могли быть сдержанными и, несомненно, считались авторитетными фигурами, чье одобрение должен был заслужить ребенок, ведущий себя соответственно ожиданиям семьи и государства. Когда началась гражданская война, Атия и Филипп почувствовали, что в Риме, возможно, находиться будет опасно, и отправили юного Октавия на одну из вилл – мы знаем по крайней мере о двух из них, одна под Путеолами, другая – близ Астуры (на побережье недалеко от Рима), однако речь могла идти и о какой‑либо еще. Филипп не захотел поддержать ни одну из сторон. Так же поступил и муж Октавии Марцелл – человек, который вручил меч Помпею всего несколько недель назад. Юлий Цезарь объявил, что уважает такой нейтралитет и сражается только с теми, кто сражается с ним самим. Помпеянцы, хвастливо говорившие, что защищают законы и республику, угрожали, что будут считать врагом всякого, кто не встанет на их сторону.^[118]

Мы не знаем, когда родители сочли, что Октавий может безопасно вернуться в Рим, однако он там уже точно был в конце 47 г. до н. э., а 18 октября официально стал совершеннолетним. Для данной церемонии не существовало установленного возраста; обычно она проходила в 14–16 лет. Октавию уже несколько недель как исполнилось шестнадцать. Прелестную буллу, которую была на шее у ребенка, теперь, наконец, снимали, и юноша впервые брился. Его волосы также срезались. Мальчикам позволялись длинные и взъерошенные волосы, а вот взрослому гражданину подобали более короткие и аккуратно уложенные. Кроме того, мальчики носили так называемую toga praetexta с пурпурной каймой – такая была еще только на одежде магистратов. Теперь в знак своего нового статуса Октавий надел мужскую тогу (toga virilis). В очередном рассказе о знамениях, предвещавших его будущую славу, Светоний сообщает, что когда юноша снимал детскую тогу, его туника порвалась и упала к ногам – предвестие того, что магистраты и сенат в свое время подчинятся ему. Как обычно, невозможно узнать, имел ли место такой случай на самом деле или это позднейший вымысел. После церемоний в домашнем кругу родственники‑мужчины и друзья семьи шли с только что посвященным во взрослые через центр города, поднимались на Капитолийский холм и в храм Юпитера, чтобы совершить жертвоприношение Ювентуте, богине юности.^[119]

Вполне возможно, что Юлий Цезарь был свидетелем этого важного этапа в жизни своего внучатого племянника. Он достиг Италии после своего возвращения с Востока в конце сентября, однако затем ему пришлось заняться организацией похода в Африку подавлять мятеж легионеров, которые стали проявлять все большее недовольство во время его долгого отсутствия, проводить выборы, а затем в середине декабря он отправился на Сицилию. Возможно, что Юлий Цезарь был слишком занят, чтобы присутствовать при описанных церемониях лично, однако он уже проявлял интерес к шестнадцатилетнему родственнику. Из‑за гибели видного помпеянца в битве при Фарсале^[120] образовалась вакансия в коллегии понтификов. Юлий Цезарь официально рекомендовал внучатого племянника в качестве кандидата, и участники выборов, как и полагалось, удовлетворили его желание.^[121]

Хотя формально Октавий был уже взрослым и членом высшей жреческой коллегии в Риме, он продолжал жить под одной крышей с Филиппом, а Атия по‑прежнему осуществляла контроль за жизнью и образованием сына. Его считали очень красивым парнем. Волосы у него слегка вились и были светлыми (subflavum), хотя такие описания могут подразумевать каштановый, но не черный цвет. У него были маленькие зубы, разделенные бо́льшими промежутками, чем это бывает обычно, а впоследствии они стали гнить. Его лицо не было очень темным или очень белым, движения были изящными, тело и его члены – соразмерными, так что он казался выше, чем был. Позднее один из его вольноотпущенников утверждал, что во взрослом возрасте тот имел больше пяти футов и шести дюймов (пять футов девять дюймов роста по римским меркам). Однако это, вероятно, слишком лестная оценка – несомненно, Октавий считал себя низкорослым и бо́льшую часть жизни носил обувь на толстой подошве, чтобы казаться выше (Suetonius, Augustus 79. 1–2).