Азиатская Европа - Мурад Аджи

Ордалии это система допроса, ее цель — выявление истины. Самый распространенный путь к истине на Алтае был через два огня: разводили два больших костра, между ними проходил подозреваемый. Обгорел, значит, виноват. Нет — Бог миловал… К костру прибегали, когда уже исчерпывались все обычные средства суда. «Божьим судом» называли его.

Практиковался также жребий, присяга, судебный поединок. Потом сюда вошло кулачное право, которое быстро получило всенародное признание. Потом — вызов на поединок, дуэль. В Европу Божий суд пришел вместе с «германскими племенами» и был только у тюрков… Все это можно прочитать у Марко Поло или Рубрука. Но самым верным считалось испытание крестом. Истец и ответчик становились у креста с поднятыми руками, кто первым опускал руки, тот объявлялся виновным.

Испытывали также освященным куском хлеба или сыра. Если кусок застревал в горле обвиняемого, тот обязан был признаться в преступлении… Был целый ритуал, который назывался «ордал» (прими сверху). Его и взяла на вооружение инквизиция, разумеется усложнив и доведя до кровавого конца, но ничего нового она не придумала. Лишь «усовершенствовала» старые приемы дознания, заменив испытание пытками.

Инквизицией католики маскировали Европу. По-человечески их действия понятны и объяснимы. Европейские тюрки искали место под солнцем, чувствуя себя обладателями своей культуры. Их новое идеологическое оружие действовало безотказно. И чаша весов стала медленно клониться в сторону Запада… Он побеждал.

Церкви надо молиться на то письмо хана Гуюка, в котором Восток отверг ее. Это письмо сделало Европу сильной! Ее уязвленная гордость заговорила во весь голос и заставила действовать.

Татары — братья, сознавали европейцы, но переселяться назад в их юрты они не спешили. Уходить от мягкого средиземноморского климата — тоже. В татарах они видели людей другой культуры, не европейской, другой природы, не средиземноморской. Значит, чужой! А в ней раздражало буквально все, даже ее правильность.

Чужие братья? Конечно. Они отличались друг от друга, как принц и нищий. Но каждый думал, что принц — это он… Чтобы назваться народом, мало говорить на одном языке, мало быть похожими друг на друга, нужна общая культура, общие мысли, а их уже не было: дух Алтая, то есть вера в Бога Небесного, стараниями католиков и ариан за века стала частью культуры Европы.

С изменениями, но стала!

Однако это в Европе не замечал никто, настолько органично и цельно образ Бога вошел в быт Запада. Его принимали уже за достижение своей культуры. При инквизиции Алтай перестал быть Эдемом, раем, о нем европейцы помнили, но помнили как о далеком, сказочном, пришедшем из детства. А вот о языческом Риме не вспоминали, он давно им стал чужим… Не европейским!

Инквизиторы видели, в одном уязвим Запад, он сохранял языковые следы, которые зримо связывали с Алтаем, с тюрками. Требовалось изменить язык, придумать новый, что было несложно в гнетущей обстановке всеобщего страха. Как показала история народов, речь менее консервативна, чем принято думать. Достаточно двух-трех поколений и сотни-другой новых слов, чтобы появился диалект языка. А если язык искажать намеренно, то он еще быстрее становится не похожим на себя.

Существует целая наука по запутыванию речи, созданию диалектов и сленгов. Даже школьники упражняются в ней, придумывая «язык», не понятный родителям.

Это хорошо видно в современной России, где американские слова уже подменяют собой русские. Идет тот же процесс, что в средневековой Европе, рано или поздно он даст новый диалект русского языка… При Петре I так было с тюркским языком, его по воле политиков дополнили словами и выражениями из словаря финно-угорских и иных народов, чтобы получить желаемый славянский диалект тюркского языка.

Опыт в этом деле наработан огромный, методики отлажены до совершенства, они начались при инквизиции для обновления «народной латыни», которую обогащали словами из других языков. Совершенство делу придали иезуиты, целый орден работал на Церковь, ему подчинялись десятки университетов и школ. Теперь лишь тонкое ухо уловит тюркские звуки в речи французов, германцев или англичан. А их немало.

Еще один путь искоренения языковых следов — ввести новый язык, назвав его «языком света». Что опять же было в России, перешедшей при Петре на немецкий, потом на французский, чтобы отказаться от старого, тюркского… И эти «опыты» шли из Европы, от инквизиции, давшей удивляющее обилие диалектов в двух, по сути, базовых языках — в романском и германском. Тогда же, при инквизиции, появилась «классическая латынь», а много позже — эсперанто, искусственный язык с латинским алфавитом.

Не потому ли из-за этих «опытов», француз теперь не понимает языка франков и бургундов, своих предков, а англичанин — языка бриттов и саксов?

Не потому ли именно после инквизиции остались «бесхозные» литературные произведения? Например, сказки. Тот же Шарль Перро брал известные, но анонимные сюжеты, отсюда удивляющее сходство его сказок с алтайскими. Он сам так и называл их: «Сказки былых времен с поучениями».

Видимо, этим же объясняется и удивительное сходство творений Шекспира с тюркским эпосом…

Первый удар инквизиции, как уже говорилось, пришелся на Южную Францию, она с IV века отличалась своей «тюркской» самобытностью. Особенно провинция Лангедок, где часто вспыхивали бунты, в 1242 году, например, там забили насмерть инквизиторов, чудаческий был край. Знали, бунт вызовет волну репрессий, а ничего поделать с собой не могли. Терпели. Проходило время, все начиналось вновь… Много крови впитала земля Лангедока. Стена там всегда шла на стену, вал на вал. Когда силы иссякали, «еретики» уходили в села, где пережидали инквизицию и все на свете. А Окситания, или Южная Франция, страна диалекта «ок», оставалась.

1242 год был выбран не случайно, тогда у границ Италии стояли войска Батыя, с которым катары связывали особые надежды. Никогда их Церковь не была столь активна и сильна, как в тот год. Отважные южане сражались за религиозную свободу, но видели в ней свободу политическую. За независимый Лангедок, за свободную Окситанию отдавали они жизни, сжигая себя в 1243 году в замке Монсегюр, после поражения, связанного с позорным бегством Батыя из Европы.

Правда, родной язык там назван «провансальским», родственным «каталонскому». Зато это все, чего добилась инквизиция. «Еретические» очаги во Франции были всюду — от севера до юга. Родной язык французы забывали, а дух свободы — нет. Он отличал их…

В Италии инквизиция свирепствовала в «тюркской» Ломбардии, там французский сценарий повторился почти целиком. После убийства слуг Церкви начинались гонения, и вновь спасала провинция… А в Венеции, «городе еретиков», руки инквизиторов были слишком короткими. Равно как в Неаполе, они ничего не сделали… Только посеяли страх. Но этот страх множили не костры инквизиторов, а слухи, которые распространяла Церковь, желавшая подавить народ, сделать его послушным.

И на земле нынешней Германии «настоящей» инквизиции не знали, там все прошло по своему сценарию. В Гуннии, или Германо-Римской империи, агенты папы чувствовали себя неуверенно, им пришлось бы уничтожать всех подряд. Церковь ограничилась тонко спланированным отравлением Манфреда, сына императора Фридриха II. Последнего же наследника рода, шестнадцатилетнего Конрадина, внука Фридриха II, казнили на костре. Его сначала подвергли анафеме, назвав «ядовитым королишкой, потомком змеиного рода Гогенштауфенов». Сделал это с дозволения папы Карл Анжуйский, отомстивший за своих родственников, которых в свое время казнил Аттила. На костре инквизиции закончилась императорская эпопея последних каганов Европы.