Юсупов и Распутин - Геннадий Седов

На них оглядывались на улицах, не было проходу от назойливых репортеров. Дежурили на ступеньках «Отель дю Рэн», где он любил останавливаться, приезжая в Париж, и где за ним удерживали номер. Следовали по пятам в авто, фотографировали — в Версале, у стен Нотр-Дам, возле Эйфелевой башни, которую Ирэн находила отвратительной, во время прогулки на арендованной яхте по Сене. Лежа утром в постели, он зачитывал ей смеясь выдержки из колонок светских новостей: кто из друзей графа Сумарокова-Эльстона возил молодую чету по городу, сколько племянница русского монарха привезла с собой украшений, какого достоинства, как была одета, какие покупки совершили молодожены на обратном пути в гостиницу, где обедали, в чьем обществе провели вечер.

С наслаждением сошли спустя несколько дней с трапа парохода на Каирской пристани: точно шагнули на несколько веков назад. Ни дымных авто на магистралях с орущими клаксонами, ни слепящих реклам магазинов и синема, ни праздной публики на тротуарах и под зонтиками кафе — тишина, лабиринты запутанных улочек с глинобитными домишками, бредущие мимо, позвякивая колокольцами, верблюды, нагруженные мешками с хлопком.

В Каире гидом их был симпатичный чиновник русского консульства. Рассказывал об истории страны, нравах и обычаях жителей, читал стихи собственного сочинения. В один из дней, улизнув от него, они очутились в старом городе. Вышли на небольшую площадь, остановились у дома, на крыльце которого увешанный бусами и браслетами араб в шелковом халате, напоминавший персонажа из «Аиды», пил, восседая на алых бархатных подушках, кофе.

— Смотри, — показала ему на соседние дома Ирина. — Они, по-моему, приглашают нас в гости.

Из зарешеченных окон махали в их сторону руками и что-то выкрикивали сидевшие поджав ноги женщины в красочных тюрбанах, с густо намалеванными бровями.

— Идем, — потянул он ее за руку. — Они, видимо, прочли в газетах о приезде в Каир русской принцессы и выражают тебе таким образом свои симпатии.

Узнав, в каком сомнительном месте они побывали, консульский чиновник побелел. Пивший на крылечке кофе красавец-араб был, оказывается, хозяином квартала домов терпимости, а прелестницы за решетчатыми окнами — его товаром.

Ира, смеясь, качала головой:

— Господи, до какой же степени я наивная! Поверила, представь, что они действительно меня приветствуют! Не смей меня больше обманывать, слышишь!

— Слышу, радость моя, — целовал он ей руки. — Каюсь и повинуюсь.

Из Каира поехали в Луксор. Бродили в Долине Фараонов, на месте, где покоились погребенные нильскими наносами останки древних Фив. Стояли у каменных гробниц и склепов с фресками первозданной свежести. Жара, несмотря на начало весны, была нестерпимая, пили поминутно теплую воду из фляг, взятая в дорогу мазь от загара не помогала: у Иры растрескались губы, шелушился обгорелый нос.

В Египте он приболел, неделю пролежал в постели, пил прописанные врачом пилюли, кожа лица от которых приобрела ядовито-желтый оттенок: стал похож на служившего в доме на Мойке отцовского брадобрея-китайца. Дождались, когда он почувствует себя лучше, продолжили маршрут. Зафрахтованная паровая яхта, Средиземное море, берег Палестины.

В портовом Яффо их встретил увешанный медалями начальник местной полиции. Вид его, феска с кистями, сабля на боку, закрученные усы пришлись не по душе Панчу. Попавший когда-то на страницы лондонских газет карликовый бульдог, оторвавший в ателье, где хозяин примерял костюм, брючину почтенному джентльмену, ерзал на сиденье коляски, в которой их везли в гостиницу, взглядывал вожделенно на свисающий зад сидящего к ним спиной полицейского. Коляска угодила в очередной раз в колдобину, их встряхнуло, Панч вырвался у него из рук…