Последняя бригада - Морис Дрюон

Ребята переглянулись с радостным удивлением. Шеневе! Полевые маневры…

— Ну, пусть немцы только сунутся! — с энтузиазмом воскликнул Бебе.

— Уж мы их встретим как следует, мы-то это местечко знаем, — откликнулся Коллеве.

Даже Бруар засмеялся, ибо все были уверены: чтобы выиграть сражение, достаточно хорошо знать мелкие тропинки и расставить там засаду. Знание поля боя, как написано в учебнике.

—   Готовы? — скомандовал Сен-Тьерри.

—   Готовы! — ответили экипажи, подняв руки.

—   Удачи вам, дети мои! — крикнул капитан Декрест.

Парни опустили под кожаные околыши касок большие мотоциклетные очки, и бригада двинулась, как на учения. Только на этот раз лейтенант был впереди. Бобби ехал в последнем мотоцикле, с собакой на коленях.

На закате они въехали в парк Шеневе, свернули на песчаную дорогу и медленно покатили вдоль здания.

Когда заглушили последний мотор и ветер перестал свистеть в ушах, курсанты с удивлением обнаружили, как спокойно кругом. Они еще не отошли от долгой езды, и их поразила звенящая тишина. В воздухе пахло скошенным сеном. Сквозь ветви тополей пробивались золотые лучи заходящего солнца. К большому белому замку, чуть позолоченному солнцем, поднималась лужайка с чуть пожелтевшей высокой травой. В парке было пусто, только из окна на втором этаже доносились женские голоса.

— Ламбрей, велите поставить мотоциклы под навес, — скомандовал Сен-Тьерри, махнув в сторону хозяйственных построек, и направился к подъезду.

На верхней площадке лестницы в четыре марша появилась женщина лет пятидесяти, высокая, худая, с убранными назад светлыми волосами.

— Что вам угодно, лейтенант? — спросила она.

Слегка поклонившись, Сен-Тьерри представился. Он, конечно, предпочел бы иметь дело с мужчиной.

—   Сожалею, мадам, но мой взвод получил приказ занять здесь позицию.

—   А-а! Прекрасно, — сказала она, и в ее глазах промелькнула тревога. — А что, лейтенант, вы полагаете… здесь будут сражения?

—   Полагаю, мадам. Это вопрос нескольких дней.

—   Боже мой! Думаете, они дойдут сюда? А где они теперь? У вас есть какие-нибудь новости? Я знаю, они вошли в Париж. Вы говорите, Дрё? Господи! Бедная наша страна. И вы считаете, что смогут…

—   Не стоит отчаиваться, мадам. Я твердо уверен, что мы остановим их у Луары.

—   Да, вы правы, надо надеяться. Какое несчастье. Кто бы мог подумать! Бедная наша страна! — повторяла она, прижимая руку ко лбу, а потом, подняв голову, продолжила: — Вы, как я вижу, кавалерист?

—   Да, мадам, и со мной бригада курсантов Сомюра.

—   А, да… у меня сын тоже в кавалерии. Лейтенант де Буа-Шасе. Вы с ним не знакомы? Шестой драгунский. Они стояли в Люксембурге. Не знаете, где они теперь? Прошу прощения, что заставила вас ждать на улице. Совсем голову потеряла. Входите, лейтенант. Будьте как дома! Как будто приехал мой сын. И эти юноши тоже у себя дома. Нас, правда, многовато, но как-нибудь разместимся. Если вам что-то нужно, только скажите.

Она повернулась к двери, продолжая на ходу:

— Так. Сен-Тьерри. Сен-Тьерри — это прекрасно. Вы из Нормандии? А не состоите ли вы в родстве с семьей Варнасе?

Сняв каску, лейтенант шел за ней следом.

Через несколько минут Ламбрей тоже поднялся на крыльцо. Он еще раз с досадой оглядел свои каблуки без шпор и вошел в вестибюль, выложенный большими черными и белыми плитами. На звук его шагов выглянула девушка в светлом платье.

—   Шарль-Арман! Ну это уж слишком! — вскричала она.

—   Тереза!

Девушка была высокая, тонкая, с гордо поднятой головой. Она протянула руки решительным жестом женщины, уверенной в своей неотразимости, и улыбнулась, продемонстрировав ряд красивых зубов. Шарль-Арман взял ее руки в свои, поцеловал сначала одну, потом другую и прошептал:

—   Какой приятный сюрприз.

—   Так вы вместе с этим офицером? — спросила она, глядя на склоненную перед ней голову. — Вот забавно. Забавно. Да это я так, к слову.

И улыбка сбежала с ее лица.

—   А вы? — спросил Шарль-Арман.

—   А мы уже восемь дней, как приехали сюда. Мама, сестра, все семейство. На пяти машинах.

— А у кого вы здесь остановились? Кому принадлежит Шеневе?

— Дедушке.

—   Адмиралу? Я не знал. Вы всегда мне говорили: «Он живет в Анжу». Значит, я смогу с ним познакомиться? Вы столько о нем рассказывали.

—   С тех пор как мы приехали, он все сердится. Вон он, смотрите.

Она указала на открытую дверь, сквозь которую был виден парк. По аллее слуга катил кресло на колесиках, а в нем сидел старик с белой бородкой, закутанный в меховой плед.

— Вот удача, что вы приехали! — продолжала Тереза. — Появится хоть капелька веселья. А то здесь скука смертная.

Она машинально повертела обручальное кольцо на тонком пальце, перехватила взгляд Шарля-Армана и улыбнулась:

—   Мой мезальянс, как говорит адмирал.

Ламбрей рассмеялся и по ассоциации спросил:

—   А Робер? Где Робер?

—   О, не беспокойтесь, он умеет устроиться.

—   Я очень люблю Робера, — произнес Шарль-Арман извиняющимся тоном.

—   Так я и знала, — фыркнула Тереза.

Она с минуту помолчала, разглядывая плиты пола. Он снова взял ее за руки:

— Я действительно рад вас видеть, Тереза.

Ее глаза оказались совсем близко: глаза редкого фиалкового цвета с нежной, смуглой кожей вокруг. И Шарля-Армана охватило странное чувство, словно он вновь обрел женщину, которую любил. Она, приподняв брови, поглядела на него и мягко отстранилась.

Тут вошел Бернуэн и раскланялся с Терезой.

—   Прошу прощения, Ламбрей, тебя спрашивает лейтенант.

—   Сейчас иду. Где он?

—   Там, направо, в кабинете.

—   Я вас оставлю, — сказала Тереза, — до скорого свидания.

Тереза Англад быстро взбежала по каменной лестнице. Он успел разглядеть волевой подбородок, а когда она поднялась на площадку, проследил глазами за мелькающими между балясин ногами.

«Она всегда мне чуть-чуть нравилась», — подумал он.

Бернуэн вышел. Шарль-Арман простоял еще какое-то время в задумчивости, желая скорее удержать впечатление, чем избавиться от него, и прислушиваясь, как затихают в коридоре шаги Терезы. Неожиданно до него донеслись возбужденные женские голоса, а затем — настойчивый мальчишеский.

—  …реза! У них правда есть пулеметы?

—  …титулованные знакомые Робера.

И Шарль-Арман понял, что речь идет о нем. А Тереза кому-то мягко выговаривала: