Полынный мой путь - Мурад Аджи

Да, перестройка перестройкой, а бюрократы все еще держат верх. Додумались уже до плана на штрафы. Горит тайга, ломают ее – это можно. Но стоит таежному совхозу для нужд хозяйства дерево срубить или кому из поселковых в тайге с топором оказаться – штраф. У облисполкома есть план на штрафы!!! Экономической инициативы никакой, социальная справедливость нарушена – вот и хиреет эвенкийский поселок. БАМ ли рядом, не БАМ, никакого значения.

Эвенки издревле занимались охотой и оленеводством. «Стройка века» вторглась в их экологическую нишу и потеснила. Треть охотничьих угодий сгорела. Половина пастбищ нарушена. «С охотой – плохо. С оленей – плохо. С водкой – харасо эвенку».

Так говорят сами исконные коренные сибирские жители. Мужчины-эвенки уже не заводят семью, не женятся, чтобы не обременять себя, бобылями живут. Эвенкийские дети, выросшие в интернате, отвыкают от родителей, они не приучены к тайге. Интернат им ничего не дает, кроме обязательного (!) аттестата зрелости. Зрелости на что?

Только на убогую жизнь в поселке.

Оленеводы в совхозе «Ленин-октон», что в переводе означает «Путь, указанный Лениным», как правило, кочуют в одиночку. Девки за оленеводов идти не хотят, а порознь – какая жизнь! Без жен, которых нет. И без детей, которых уже быть не может. Кочуют кое-как, отбывая в тайге. Старайся не старайся, а разве может быть жизнь без завтрашнего дня – без детей, без семьи?

Какая современная женщина захочет в пятидесятиградусный мороз жить в палатке? Рай в шалаше, но не в брезентовой палатке. Металлическую печку сварить в совхозе проблемой было. Спасибо БАМу, помог с металлом. Печка – большое и единственное удобство у таежника-эвенка. Все остальное на улице.

Конечно, это сложная и противоречивая проблема, но, по-моему, оседлый образ жизни погубил доверчивых эвенков, привел их к краю пропасти. Какие-то комиссары, следуя плану преобразования страны, загубили целый народ, потому что им, бюрократам, неудобно ездить по кочевьям, и стали объединять вольных таежников, сселять их в поселки. Разве те кому-нибудь мешали?

Все делалось под предлогом приобщения «диких» народов к культуре. А какая культура? Развалившийся клуб? Водка в магазине?

А такая трагедия коснулась не только вольного эвенкийского народа, тысячелетиями перемещавшегося по своему большому и суровому дому, имя которому – Сибирь. Неподалеку от Усть-Нюкжи есть долина с наскальными рисунками. Историки установили возраст этих произведений древнейшего искусства – они старше египетских пирамид! Значит, уже тогда был эвенкийский народ, уже тогда была его свободная культура.

Сейчас эти наскальные произведения увидели дикарей. «Здесь был Витя из Тамбова» и другие подобные автографы опохабили святилище. Представители «высокой» цивилизации сселяли «диких» эвенков в поселки без всякого разбора, для них эвенки были на одно лицо, словно куклы. Так, на одной улице оказывались враждующие роды, а с ними – вечные пьяные драки, убийства. В пьяном угаре эвенки стрелялись и стреляли, вешались и вешали. Только в прошлом году в Усть-Нююке было 19 таких смертей.

– Сейчас-то лучше стало, – говорит председатель сельсовета Поляков. – Намного. Водку продаем только к праздникам.

– И пьяных нет?

– Да нет же. Пьяные есть, конечно. Бамовские на самогон меха меняют. За стакан самогона эвенк торбаса отдаст и босиком зимой до дома пойдет.

Вырванные из родной стихии, лишенные Родины у себя же на родине, эвенки не нашли места и на БАМе. Рабочих профессий не знают. К подсобному хозяйству не приучены – коров, свиней они не держат… «С охотой – плохо. С оленей – плохо. С водкой – харасо эвенку». Так и существуют…

– Вы знаете, у нас тут китаец жил, – рассказывал Поляков, – так тот чего только не выращивал. И огурцы, и капусту, и помидоры. А лук какой… Во-о. Ни теплиц, ничего не было. Все под открытым небом. Умел как-то. Некоторые у нас от него научились. Для себя кой-чего растим.

– А на продажу смогли бы?

– Кому ж тут продавать? Пока до Благовещенска довезут наши овощи… Это ж тыща километров…

Праздник кончился, литавры смолкли, последние горсти орденов и медалей розданы, когда укладывали «золотое звено», и вдруг все увидели, что «стройка века» – фокус, устроенный в угоду годам застоя… Дороги нет, возить нечего, жить негде, об экологической ситуации лучше не вспоминать. Все плохо. Как быть? Как поступить с самым длинным памятником, который оставили годы застоя?

Крайне актуальный вопрос.

Москва, сборник «На суше и на море», 1990 г.