Живая сила. Дневник ликвидатора - Сергей Мирный

«Из всех искусств важнейшим для нас является кино».

Это сказал Владимир Ильич Ленин.

И то же самое сказал бы любой из нашего лагеря.

Кино — это любимое развлечение лагерного люда.

Чтоб не сказать — единственное (не считая, естественно, работу: на АЭС и разведку).

Причем учтите сразу один момент (я об этом еще пацаном в книге Зощенко прочитал): на передовую, на фронт Великой Отечественной войны, привезли авторы только что сделанное кино о войне. Надеясь, естественно, на то, что его хорошо примут. А солдаты — солдаты были, мягко говоря, очень и очень не в восторге от того, что им будут показывать войну: и так надоела, проклятая, в печенках сидит, на что б другое посмотреть… Съемочная группа очень была расстроена.

Это я вспоминал всякий раз, когда кино смотрел в чернобыле.

Вспоминал — и радовался. У нас с этим было совсем не так.

Кино в лагере показывали за генеральской линейкой.

Лагерь громадный — 25-я бригада: в несколько рядов тянутся палатки, в них личный состав обитает; перед ними — генеральская линейка (что-то вроде парадной ухоженной грунтовой дороги); дальше опушка леса — соснового.

Вот на этой опушке, на такой бо-о-ольшой поляне и был оборудован клуб.

Если вы думаете, что это здание, — ошибаетесь.

Клуб — это место. Ровное пустое место на опушке.

Если вы думаете, что там были лавки, — то опять же ошибаетесь.

Там было гениальное изобретение — канавки для ног.

Сидишь на земле, ватник или досочку — у кого что — под себя подмащиваешь, а ноги в канавке. Как на скамейке. Очень удобно.

Когда стемнеет (если известно, что будет кино: днем вывешено объявление), народ подтягивается к поляне. Идут обычно смотреть по двое — с ватниками: на одном ватнике сидят, чтоб от земли не холодно, а другой сверху на плечи набрасывают — ночи холодные. Удобно. Тепло. И сверху, и снизу. Ноги в канавку свисают. Кто-то на деревьях обустраивается, на груше посреди поляны (это вообще такое роскошное, «генеральское» место), кто-то вообще на будку-кинопередвижку залез… Курят, дымок подымается. Все комментируется, возгласы, выкрики, взрывы хохота, когда кто-то особенно удачно сказанул, — народное гулянье, одним словом.

Важнейшее из искусств.

…Я обычно наблюдал (не скажу «смотрел», времени обычно не хватало, да и нечасто мы туда попадали с нашими ночными возвращениями с разведки) — наблюдал за кино сбоку, стоя с краю с кем-то из приятелей, и сразу видел и фильм, и реакцию публики с ногами в ямах. Как-то оно объемней, полней — сочнее, что ли, — воспринималось…

Мне запомнились два фильма…

«Африканец».

По-моему, он так и назывался: «Африканец».

Кажется, французский: цветной, Африка, приключения, яркие краски… (В зоне цветов катастрофически не хватает.)

Бывшие жена и муж — парижане, — как-то они там в Африке вместе оказываются, куча приключений, все ярко, экзотично, с юмором… В конце концов оценивают друг друга по-новому, укладываются наконец спать под одной… ну, не крышей, а тентом палатки… А следующий кадр — отсвет утра на ее лице, и сквозь сон она бормочет устало-счастливо: «Ну дай поспать хоть чуть-чуть, мы ж только заснули», ибо, судя по шевелению одеяла в районе ее груди, там происходят какие-то действия… И тут камера отодвигается — и видно, что это… хобот! Слон хоботом залез в палатку, шарит, лакомство ищет, ну, и нашел… Настоящий африканец.

Посмеялись от души.

Что и требовалось доказать.

Публика, гуторя и оживленно обсуждая подробности, со взрывами хохота и перекрикиваниями между группами (дневальный от палаток: «Да тише вы, люди спят!» — «А не фиг спать, когда кино показывают!» — ночью все храбрые: в темноте ж ни лиц, ни званий не видно) — публика растекается по ночному лагерю.

Из всех искусств важнейшим для нас…

А второй фильм — японский мультик.

Цветной.

Про Хиросиму. А может, Нагасаки.

Японская семья: молодые муж, жена, дети — один или двое. Живут себе обычной жизнью, обычные проблемы: о хлебе насущном — тарелочке вареного риса то есть, — чтоб было что на стол поставить; детские шалости — и взрослые мысли: кем они станут, когда подрастут… Симпатичные люди, все им начинают сопереживать: взрослые мужики через это прошли или проходят, знакомые всем проблемы… И тут — бомбардировка! — все горит, рушится, взрывная волна, пламя — ад… То есть настоящий ад. Но герои уцелевают — они не в эпицентре, друг друга находят — счастье! — все вроде хорошо — объятия, слезы… Но тут звучит голос диктора, очень такой серьезный, «левитанский»[30]:

— Но они еще не знали, что случилась еще одна страшная беда — произошло радиоактивное заражение местности…

И вот тут — над всей этой чашей громадной, с полутысячей-тысячей людей в защитных робах — нависает вопрос — немой — никто его вслух не задает, но каждый про себя проговорил — чисто рефлекторно — «Сколько рентген?» — потому что это обычный, обыкновенный в здешних местах вопрос, и каждый его задает и слышит десятки раз на дню — «Сколько рентген?»

СКОЛЬКО РЕНТГЕН?

И — полная тишина.

Над этой громадной, обычно такой бойкой на язык чашей…

С тысячей примолкнувших теперь человек.