Ступай и не греши - Валентин Пикуль

Ольга Палем стала бояться перемен — даже пустяковых.

Дачный поезд отходил в полдень, и за час до отправления они, уже готовые ехать на вокзал, придирчиво осматривали комнаты — все ли взяли, не забыли ли чего-либо из вещей?

— Ключи оставим у швейцара, — заметил Довнар. — Ты долго еще будешь копаться? Что ты ковыряешься там в комоде?

В руке Ольги Палем тускло блеснул револьвер.

— Брать на дачу? — спросила она.

— Оставь…

Она спрятала «бульдог» между складок белья в комоде, повернулась к нему — такая жалкая, такая растерянная, казалось, продумавшая что-то свое, для нее едва ли не главное.

— Саша, — трагически дрогнул голос Ольги Палем, — ты не оставишь меня? Ты ведь обещал… обещал! Я не забыла.

— Что я тебе обещал?

— Жениться на мне. Не обманешь?

— Послушай, — возмутился Довнар, — вот именно сейчас, перед самым отъездом на дачу, тебе вдруг приспичило знать, оставлю я тебя или сохраню верность до гроба.

— Не отвергай меня никогда, — жалобно просила она. — Ты еще не знаешь, на что я способна… не знаешь, как сильно могу я любить… только не брось — заклинаю!

Поехали. Справа остались парковые кущи Лесного института, слева протянулись поля столичного ипподрома, мелькнула станция Удельная с одинокой фигурой зевающего жандарма. Довнар, чтобы не терять времени даром, вычитывал из газеты статистику несчастных случаев в Санкт-Петербурге:

— Слушай: каждый год в столице империи умирают от пьянства триста тридцать пять человек, тонут — двести тридцать два человека, при пожарах погибают шестнадцать… Страшно!

Ольга Палем, думая о своем, сказала:

— Там не пишут, сколько в году самоубийств?

– Много! Сто тридцать восемь.

— А сколько каждый год убивают?

– Мало! Всего двадцать четыре человека…

Приехали.

Шувалово — не для богатых, здесь отдыхала средняя публика умеренного достатка. Однако со времен Екатерины Великой полиция надзирала, чтобы на окраинах Петербурга плохих дач не строили, а потому все дачи были нарядные, как игрушки, над их верандами упруго выгибались под ветром красочные паласы. Молодые поселились близ Озерцов, и на другой день Ольга Палем проснулась, вся осиянная солнцем, ее разбудили горластые выкрики торговцев и торговок:

— Красная смородина! А кому тут малины? Свежая корюшка! Кому живых раков?

— А вот печенка! У кого кошки, берите для них печенку.

— Топленое молоко. Прямо из печи! С пенкой…

Кажется, и сам Довнар радовался, что на даче он избавлен от настырной опеки Милицера, угнетавшего его своим беспрекословным диктатом. Жизнь потекла лениво-размеренно, не возникало скандалов, не было и причин для обычных раздоров.

— Наверное, — говорила Ольга Палем, — во многом виноваты не мы, а люди, вмешивающиеся в нашу жизнь. Если бы мы, как Адам и Ева, были всегда одни — мы бы реже ссорились… Я проклинаю людей, мешающих мне любить тебя!

Здесь она наслаждалась летним теплом, в Озерках они катались на лодке, молодо дурачились. Мимо их дачи катили семейные ландо, проносились кавалькады хохочущих всадниц, дачные компании женщин издали казались похожими на букеты цветов. А кавалеры исподтишка оглядывали ладную фигуру Ольги Палем.

— Не смей оборачиваться, — шептал на нее Довнар. — Меня бесит, что на тебя смотрят посторонние мужчины… Ты слишком похорошела за эти дни! Тебя надо изуродовать, чтобы одним своим видом ты внушала физическое отвращение.

— Ревнуешь? Мне это нравится…

Каждое проявление чувства в Довнаре, даже его злоба от ревности, приносило ей сердечную радость. Женщину вдруг потянуло к детям, она стала щедрее в подаче милостыни старухам, кормила бездомных собак, вилявших хвостами от благодарности. В один из дней Довнар с утра уехал в Петербург. Ольга просила его не искать встреч с Милицером.

— Возвращайся скорее. Буду ждать…

Весь день провела в комнатах, слушая возгласы дачных поездов. У соседей плакал ребенок, где-то играли на рояле, надсадно скрипели детские качели, с дачных кухонь доносило бойкий перестук ножей в руках говорливых кухарок. Наконец протяжно заскрипела калитка, но явился… князь Туманов.

— Вы одни? — спросил Жорж. — Тем лучше. Давно хотел говорить с вами, хотя вряд ли имею на это моральное право.

— Я рада вам. Говорите…

Было видно, что князю нелегко начинать свою речь, он расстегнул верхнюю пуговицу на белоснежном мундире студента, попросил разрешения курить.

— Ольга Васильевна, я не раз становился свидетелем вашей жизни с Довнаром, и даже не в самые светлые моменты. Не хотелось бы выражать вам сочувствие, для вас, наверно, обидное, однако я вынужден это сделать. МНЕ ЖАЛЬ ВАС, — со значением произнес Туманов, — жаль еще и потому, что вы не заслуживаете той доли, какая вам выпала…

Это не удивило Ольгу Палем, а даже порадовало:

— Князь, вы случайно не влюблены ли в меня?

— Случайно я никогда не влюбляюсь. Прошу понять меня правильно. Я человек для вас посторонний, но даже мне, постороннему, иногда тяжко видеть, какому глумлению вы подвергаетесь. До каких же пор вы можете сносить унижение своего женского и человеческого достоинства?

Возникла долгая пауза, неловкая для обоих.

Если бы все это князь высказал в худшую пору ее жизни, она бы выпила его слова, как целебный яд, но сейчас, когда дачный сезон был доверху наполнен медоточивым и сладостным миролюбием, этот обличительный монолог князя казался ей попросту неуместным. Но требовалось как-то на него реагировать.