Всеобщая история религий мира - Вольдемар Карамазов

Но, побежденное догматически, иконоборчество воскресло с новой силой после смерти Ирины в 802 г. Сторонников ереси было еще достаточно, главным образом в правительственных и военных кругах, где царствование Константина Копронима было окружено восторженным поклонением. И все несчастия и неудачи империи, обрушивающиеся на нее в начале IX в. – войны, нашествия, восстания – приписывались там иконолатрии – почитанию икон.

В 815 г. император Лев V Армянин потребовал от патриарха Никифора, чтобы иконы в храмах были подняты выше человеческого роста, и, таким образом, их невозможно было бы целовать. С этого момента стало понятно, что гонения неминуемы. Первым пострадал патриарх Никифор, успевший все же возвестить церкви о готовящейся борьбе и призвать ее к сопротивлению. Его низложили и сослали. Во главе православных стал заменивший его Феодор Студит, игумен знаменитого константинопольского монастыря Студиона.

В Вербное воскресенье 815 г. тысяча студийских монахов прошла крестным ходом по городу, неся иконы. Вызов власти был брошен и начались кровавые гонения, по количеству жертв превзошедшие гонения Копронима: десятки сосланных епископов, монахов, утопленных в зашитых мешках, замученных в застенках. Хотя и не с такой силой, гонения продолжались и при преемниках Льва – Михаиле II (820-829 гг.) и Феофиле (829-842 гг.).

Окончательной победой иконопочитатели были обязаны женщине. Жена Феофила – императрица Феодора – немедленно после смерти мужа прекратила гонения. В марте 843 г. патриарший престол занял Мефодий, один из пострадавших за иконопочитание. В первое воскресенье Великого поста, 11 марта 843 г. восстановление икон, т.н. «Торжество Православия», было провозглашено в храме Св. Софии. С тех пор каждый год в это воскресенье православная церковь празднует победу.

Апостол Иуда Иаковлев

Но значение иконоборческой смуты не исчерпывается догматическим вопросом о смысле иконопочитания. В ней предельной остроты достигает проблема церковно-государственных отношений. Не случайно, прежде всего, то, что борьба с иконами оказалась также борьбой с монашеством, в момент становления христианства воплотившим в себе его «спасение от влияния мира». (С этой точки зрения не было ничего характернее и показательней для отношения церкви к христианскому миру, чем «победа» в нем монашества.) Не только церковь, но и государство в то время склонилось перед монашеством: императоры соперничали с вельможами в создании монастырей, так что к началу иконоборчества число монахов в Византии достигало 100 тыс. человек – процент населения почти невероятный!

Монашество стало основной силой церкви. Однако оно тяжелым грузом ложилось на экономическую жизнь государства: десятки тысяч людей были потеряны для армии, огромное монастырское имущество ускользало от обложения налогами, значительная часть населения оказывалась вне государственного контроля. Довольно рано в византийском законодательстве мы видим попытки как-то упорядочить это стихийное явление, ввести его в общегосударственное русло.

Борьба с еретиками

Победа монашества в борьбе с иконоборческой ересью означала крах попытки со стороны государства до конца ликвидировать независимость церкви. Таким образом, «Торжество Православия» стало и внутренним перерождением церкви. Империя была и осталась «священной», но раньше источником этой святости было древнее и абсолютное понимание государства как отображения на земле Божественного «порядка», теперь им стало ощущение светской власти как «служительницы Христовой». Это служение описывается и выражается в целом цикле «имперских» праздников, по сей день сохраненных в богослужении (Воздвижение Креста, Покров, Похвала Богородицы, Происхождение Древ Креста, то есть процессия с Крестом по императорскому дворцу, молитвы «Спаси Господи» и «Вознесшийся на Крест волею» и другие).

С окончанием иконоборческой смуты завершается эпоха Вселенских соборов, время творческого напряжения церковной мысли. В истории Византии наступил момент, когда и государство, и церковь учли опыт прошлого. С молчаливого обоюдного согласия поставлена была некая психологическая точка, подведен итог. И всякое новое касание богословских тем, всякую постановку новых вопросов нужно теперь уже свести к этому прошлому. Святоотеческое предание, подтвержденность, хотя бы внешняя, авторитетом Отцов Церкви – в виде ссылок и цитат, иногда даже вырванных из общего контекста, становится как бы гарантией благонадежности. А потому даже на новые вопросы отвечать нужно было из того же арсенала.