1812. Фатальный марш на Москву - Адам Замойский

В ссылке на острове Святой Елены Наполеон размышлял и фантазировал: ах, если бы он погиб в сражении под Бородино или при въезде в Москву, то остался бы в истории как величайший завоеватель и герой всех времен^{1008}. Но, думая так, он ошибался. В классическом греческом театре герой существовал лишь в жанре трагедии, каковая заставляет людей выглядеть крупнее и добавляет роста фигурам, которые вовсе не обязательно добродетельны и привлекательны. Чем больше трагизма в действии, чем страшнее выпадающие на долю героя испытания, тем больше величия в его образе. То же можно сказать и о представлении романтиков, приходивших в восторг от концепции человека, проживающего трагичную жизнь. Чтобы быть воистину интересным, ему надобно явиться колоссом и жертвой.

Вальтер Скотт поспешил к Ватерлоо увидеть поле, на котором сокрушили гиганта, когда же Стендаль и Байрон впервые встретились в итальянской опере, последний хотел говорить только об отступлении из Москвы, засыпая французского романиста вопросами в отношении подробностей поведения императора. Именно катастрофа – несчастье – превратили Наполеона в их глазах в героя. Никого решительно не волновало, что он – он сам – и стал автором той катастрофы и на нем лежала вина за страдания и гибель сотен тысяч людей.

Некоторые, как Достоевский, пребывали под глубочайшим впечатлением от самой бесчувственности и чудовищного пренебрежения людской жизнью этого человека. «… Настоящий властелин, кому все позволено, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне, – восхищается Раскольников Наполеоном в “Преступлении и наказании”, – и ему же, по смерти, ставят кумиры, а стало быть, и все разрешено. Нет, на этаких людях, видно не тело, а бронза!»^{1009}

Но вовсе не надо быть мучающимся интеллектуалом, чтобы почувствовать элемент сверхъестественного в Наполеоне. На первой остановке после Ковно во время бегства из Сморгони в декабре 1812 г. император воспользовался благоприятной возможностью помыться и сменить белье. Когда же мамелюк Рустам отдал владельцу постоялого двора старую рубаху и чулки своего господина, велев выбросить их, то присутствовавшие там местные разрезали и растащили на сувениры старое белье Наполеона, чтобы хранить эти отрезки как священные реликвии. Такие памятные предметы, оставшиеся от ужасного отступления и собранные на берегах Березины и в других местах, окружал куда больший пиетет, чем артефакты, подобранные на поле под Маренго, Аустерлицем или Йеной^{1010}.

Как отмечал сержант Бургонь, когда бы он ни встречался со старыми товарищами из Императорской гвардии, остававшимися в живых в 1820-е годы, все разговоры их неизменно сводились к походу на Москву, чары которого не оставляли ветеранов и делали его для них более значимым, чем все прочие великие экспедиции^{1011}. Когда же Бальзак хотел пробудить читательскую ностальгию по наполеоновской эпохе в романе «Сельский врач», он не стал касаться славных моментов триумфа, но создал образ Гондрена, старого сапера, помогавшего строить мосты через Березину и приветствовавшего Наполеона из ледяной воды.

Название мутной реки возымело громадный резонанс и известно людям, совсем мало знающим об истории. Оно служит грозным символом поражения и трагедии, лежащих в центре наполеоновского мифа, символом героизма и погибели, этакого зловещего возмездия за гордыню, туманом окутывавшего не только переход Наполеоном Немана пятью месяцами ранее, но и всю эпоху, называемую наполеоновской.