«Мое утраченное счастье…» Воспоминания, дневники - Владимир Костицын

Первая неделя после девятимесячной разлуки показала, что в нас произошли некоторые изменения, с которыми взаимно надо было считаться. Я вышел из лагеря отвыкшим от мелочей практической жизни, которые до ареста лежали на мне. Когда я захотел снова в них запрячься, обнаружились два обстоятельства: 1) за девять месяцев обстановка во всех отношениях совершенно изменилась, 2) все большие и маленькие заботы свалились на тебя. Первое время ты ничего не знала, но нужно было ориентироваться, — ты ориентировалась и постепенно стала со всем справляться не хуже, а часто и лучше меня.

После моего освобождения я стал было продолжать, как и раньше, делать все, не советуясь с тобой, но ты сейчас же дала мне понять, что так оно не годится и нужно иметь обо всем совместное суждение и принимать совместные решения. Если бы мы, как многие супружеские пары, были глухи и невнимательны друг к другу, мелкие стычки привели бы нас к крупным ссорам, и наша солидарность бы рушилась. Этого не случилось. Наоборот, наша дружба и наша близость укрепилась. Раза два-три мы, конечно, поцапались, и это сразу кончилось.

Почти каждый день нам приходилось куда-нибудь выходить, так как все друзья хотели нас видеть. У меня отмечена поездка на rue Chardon-Lagache к моему другу и сотруднику профессору Régnier. С ним у меня были очень давние отношения со времени нашей бактериологической работы и о нем нужно будет как-нибудь специально поговорить. В данном случае мы поехали на чашку чая в деревенской обстановке, хотя и в городе: он проживает в большом медицинском учреждении — отдельном павильоне, расположенном в большом саду. И он, и его жена с большим интересом расспрашивали нас обо всем пережитом и удивлялись, что мы сохранили столько оптимизма.

Мы поехали также к моим товарищам по заключению Цейтлиным. Было очень приятно оказаться в этой дружеской атмосфере. Они жили около Porte de Saint-Cloud^[1001]. Мы позавтракали с ними в благотворительном еврейском ресторане, организованном несколькими самоотверженными женщинами; потом прогулялись по улицам, разрушенным недавними англо-американскими бомбардировками; посмотрели немецкую оккупацию, особенно сильно выраженную в этих кварталах, а затем поехали в Salle Wagram^[1002] — смотреть немецкий антисоветский фильм и антибольшевистскую выставку.

Этот фильм следовало бы показывать: немцы были настолько уверены в победе, что совершенно не стеснялись и показывали свои подвиги, которые теперь не пропустила бы благожелательная к ним американская цензура. Гвоздем на выставке была «печь, в которой в посольстве сжигали трупы убитых». Инсценировка смешная: в печи можно зажарить маленького гуся, но уже хорошая индейка не влезет. Все остальное состояло из агитационных плакатов, нескольких предметов крестьянского обихода и фотографий. Убого, глупо, наивно.

После фильма должен был иметь место митинг с участием тогдашних звезд. Кое-кто из этих господ уже прославился в 1934 году, а сейчас фигурирует в реакционных организациях. На митинге мы не остались. Это было довольно опасно: кто-нибудь мог заинтересоваться нами, и для наших друзей это могло бы плохо кончиться. И так наступила Пасха, которая в том году приходилась на 5 апреля^[1003].

На второй день Пасхи 1942 года, то есть в понедельник 6 апреля, мы сели в автокар и поехали в Achères^[1004], где Пренан с семейством проводил пасхальные каникулы. Поехали мы, чтобы отдохнуть среди зелени и леса. Этого мы не имели с 1939 года, но каникулы, которые проводили тогда в Erquy, пропали из-за войны. Я уже описывал наше пребывание вне Парижа в июне 1940 года; природа была, но назвать это отдыхом невозможно. Отправляясь в Achères, мы надеялись также завести там связи, чтобы как-нибудь добывать питание, которого в Париже не хватало.

В Achères мы бывали и раньше во время наших экскурсий в Forêt de Fontainebleau^[1005]. Автокар высадил нас на уже знакомом перекрестке у самого дома, занимаемого Пренаном и его семейством. Пренан встретил нас, и мы отправились к нему завтракать, но завтрак не показал, чтобы питание в Achères было в лучшем положении, чем в Париже. После завтрака мы пошли всем семейством в лес и долго блуждали по песчаным аллеям его хвойной части. Было тепло, даже жарко. Пахло раскаленной хвоей и смолой. От времени до времени попадались ранние грибы. Все это было хорошо для нашей первой цели, но ничего не давало для второй.

К четырем дня, когда мы вернулись из леса, у нас еще не было никаких новых знакомств, а автокар должен был пройти через полчаса. Мы решили остаться, и Пренан повел нас договариваться о ночлеге с M-me Leclerc, предупреждая, что эта дама знаменита своим дурным характером: наших предшественников, рекомендованных ей им же, она выгнала среди ночи вон. Но что было делать?

Дом M-me Leclerc не был ни в какой мере деревенским: вполне благоустроенное жилище, поддерживавшееся в абсолютном порядке. Сама она тоже отнюдь не походила на деревенскую женщину: очень пожилая городская дама с культурной речью, бывшая блондинка с выцветшими голубыми глазами и очень тихим голосом. Она очень внимательно осмотрела нас и сказала Пренану: «Хорошо, я согласна. Вы знаете мои условия?» — «Знаю», — ответил он. «Вы предупредили ваших друзей о том, что я допускаю и чего не допускаю?» — «Предупредил». — «Ладно, я сейчас покажу вам комнату, постелю в ней постель и вытоплю, потому что ночи холодные».

Мы сейчас же обратились с вопросом о продовольствии: уже этим вечером нам очень хотелось есть у себя и не обременять Пренана. M-me Leclerc ответила, что она может дать нам овощей, яиц, немного хлеба и что ее дочь, которая вот-вот вернется от друзей, достанет кролика и молока. Пренан со своей стороны сказал, что завтра утром мы пройдем с ним в соседнюю деревушку Meun и там у торговца маслом Loiseau достанем сыра и масла. Таким образом ближайший вопрос о питании был разрешен, и мы снова пошли гулять. Немцев в деревне не было, хотя по дорогам сновали их мотоциклетки.

Вернувшись, мы познакомились с дочерью M-me Leclerc, недурной собой девицей лет тридцати; она работала в городе как секретарша и сейчас проводила три дня каникул у матери. Кролик был налицо, молоко тоже, яйца тоже. Мы быстро почистили овощи и поставили варить кроличий суп в кухне у M-me Leclerc. В комнате, очень уютной, пылал камин. Хозяйки были очень любезны, и в этот момент мы не понимали, чем M-me Leclerc могла заслужить такую репутацию. Решили остаться до утра четверга, который был обязательным днем для еженедельной явки в комиссариат. Иных дел в городе у нас до четверга не было.