За нами Москва! - Иван Кошкин

Первой ушла по просеке группа Берестова, их задачей было выйти к дороге и наблюдать за ней до подхода Волкова и танка. Через двадцать минут, убедившись, что все спокойно, Турсунходжиев двинул вперед свой Т–26, комроты вел своих людей следом. Машина ползла вперед с черепашьей скоростью, чуть ли не медленнее пешехода. Вызвано это было, как объяснил ротному узбек, не столько необходимостью держаться рядом с пехотой, сколько заботой о ходовой части. Волков впервые по-настоящему осознал, что, несмотря на всю свою мощь, танк, по сути, устройство нежное и требующее куда большей осторожности в обращении, чем, к примеру, грузовик или тем паче лошадь. Впереди дважды мигнул фонарик, и Турсунходжиев, сидевшей на башне, скользнул в люк и приказал водителю отвезти машину к деревьям. Махнув рукой железной коробке, лейтенант двинул своих людей к дороге. Шлагбаум оказался уже снят, и Берестов, едва завидев бегущих по просеке красноармейцев, скрылся со своими людьми в лесу. Лейтенант приказал перетащить нелепое сооружение из посеревших бревен на дорогу. Не Бог весть какое заграждение, но если кому-то приспичит ночью проехать по грунтовке, этот шлагбаум на какое-то время его задержит. Волкову же это даст время оценить ситуацию и, если надо, принять бой на выгодных условиях.

Берестов привел свою группу к окраине Сосновки, когда солнце уже село. В большинстве изб горел свет, из одной доносились звуки губной гармошки, в другой хором орали песню.

— И язык-то у них какой-то собачий, «бау — гау, швирен — хвирен», — прошептал Копылов.

— Язык как язык. — Сержант Кошелев потер голову, недавно наложенный шов нестерпимо чесался. — Это, между прочим, язык великих поэтов и философов…

Контуженый филолог был взят в группу за отличное, по его словам, знание немецкого. Проверял бывшего студента лично Берестов. Бывший белогвардеец задал вопрос на языке оккупантов и получил в ответ поток лающих фраз, после чего Евгению было приказано присоединиться к отряду комвзвода–1.

— И философов я их мотал, — пробормотал Копылов, — и поэтов…

— А еще это язык Маркса и Энгельса, — добавил студент.

— Ну раз Ма-а-аркса, — протянул без энтузиазма водитель.

— Хватит трепаться, — вполголоса приказал Берестов. — Зверев, со своей машиной на горку к дороге. Смотри в обе стороны, за тобой и восток, и деревня. Танкист, твой пулемет без сошек все равно, сядь вон там, под плетнем, если начнется, пристроишь его на колоду.

Зверев со своим вторым номером, пригнувшись, придорожными кустами побежал в указанном направлении. Безуглый совершенно нетанкистским ужом ушел в бурьян, через некоторое время лопухи у колоды шевельнулись и из них высунулось дуло танкового пулемета.

— А мы что? — спросил Копылов.

Берестов вздохнул — новичок еще не пообтесался и сохранил замашки шоферской вольницы.

— Вы, товарищ ефрейтор, заткнетесь и будете ждать приказа. А мы все наблюдаем за деревней и вон за тем стервецом.

Старший сержант указал веткой на часового, что лениво ходил вдоль странных плоскомордых грузовичков.

— Следует дождаться, пока его сменят, — начал делиться опытом Андрей Васильевич. — Тогда у нас будет достаточно времени, чтобы откатить машину к дороге. Кроме того, надеюсь, к этому моменту носители великого языка Маркса и Энгельса наконец уймутся.

Из ближней избы донесся взрыв гогота и веселый женский визг.

— Мужики, небось, в армии, — проворчал кто-то из бойцов. — А эти… Все бабы одинаковы.

— Ты бы пасть закрыл, — впервые за полдня подал голос Шумов, и это как-то сразу оборвало разговор.

Съедаемые комарами, они пролежали в траве еще сорок минут. На грунтовке было тихо, видимо, по ночам немцы действительно предпочитали не искушать судьбу на удивительных русских дорогах из земли и пыли. Постепенно окна гасли, и шум прекращался. Наконец из третьей от околицы избы вышел солдат с винтовкой и побрел к автомобилям. Предвидя холодную ночь, оккупант утеплился, под пилоткой у него была надета вязаная шапочка, а поверх мундира солдат натянул овчинный кожух, как видно, позаимствованный в доме. Немец подошел к часовому, что-то сказал, и тот быстро зашагал к избам.

— Итак, у нас как минимум сорок минут, — прошептал Берестов.

Новый часовой прошелся несколько раз вдоль грузовиков, затем присел на подножку одной из машин и закурил.

— Да, нагловаты они и беспечны, — пробормотал старший сержант. — Ладно, тем лучше.

Он вытащил из чехла узкий финский нож с березовой ручкой и тихо приказал:

— Шумов, за мной, страхуешь. по-пластунски, метрах в двадцати за мной, тихо ползать ты пока не умеешь. Остальным — ждать здесь.

Передав винтовку Копылову, Берестов ползком Двинулся вперед. До немца было метров тридцать, но ползти прямо на врага старый воин не собирался. Бывший белогвардеец принялся забирать в сторону, планируя выйти к машинам с востока, он вжимался в землю, двигаясь размеренно, старательно обползая пучки великанской лебеды. Чем выше трава, тем сильнее качнется верхушка, тем больше вероятность, что часовой обнаружит движение. Старший сержант никому не признался бы в этом, несмотря на внешнюю энергичность, он был на пределе своих возможностей. Минувшая ночь прошла в бодрствовании, перед поиском на Сосновку удалось подремать полтора часа, и этого было недостаточно. Берестов привык подчинять тело воле, однако сейчас, раздвигая перед собой траву, он понимал, что годы и раны начинают брать свое. Не то чтобы его клонило в сон, но временами бывшему майору казалось, что снимать часового ползет кто-то другой, а сам старший сержант наблюдает за всем со стороны. Усилием воли комвзвода–1 взял себя в руки. До часового оставалось десять метров, и, кажется, гитлеровец ничего не заподозрил. Хуже всего было то, что немецкий шофер злостно манкировал своими обязанностями и, вместо того, чтобы обходить территорию, сидел и курил на подножке грузовика. Если бы немец двигался, можно было рассчитать время и броситься на него сзади. Однако сейчас за спиной у часового была железная дверь грузовика, и подобраться к нему не было никакой возможности. Томительно тянулись минуты, Берестов уже начал подумывать о том, чтобы бросить что-нибудь в траву рядом с машинами, но отказался от этой мысли — вместо того чтобы пойти разбираться с непонятными шорохами, враг мог позвать на помощь. Внезапно часовой поднялся и принялся расстегивать ширинку, потом, видно, передумав, немец, пошатываясь, двинулся к забору. Пользуясь представившейся возможностью, старший сержант быстро пополз вперед, рассчитывая перехватить гитлеровца на обратном пути. Наконец часовой остановился и недвусмысленно зажурчал долгой струей. Берестов уже наметил себе позицию и теперь спешил занять ее, пока немец застегивает штаны. Управившись с ширинкой, фашист побрел обратно, бормоча что-то себе под нос. Он шел ссутулившись, шатаясь от выпитого, наверное, ругаясь на неровный русский двор и злых русских комаров. Старший сержант перехватил финку для удара снизу. Если бы лейтенант Волков спросил сейчас, какого черта он, командир взвода, поперся самолично снимать часового, Андрей Васильевич ответил бы, что, во-первых, остальные не смогли бы подобраться к врагу на должное расстояние, а во-вторых… Убить из винтовки не так уж трудно — совместил прорезь и мушку, навел в силуэт, нажал на спуск. Прорвавшись через пулеметный огонь, можно заколоть врага штыком — и рука не дрогнет. Но для того чтобы спокойно и обдуманно зарезать ничего не подозревающего человека ножом, нужно что-то иное. Такое мог бы сделать Шумов — после смерти Валентина Холмова и, особенно, страшного рассказа о сожженных заживо раненых, гигант-рабочий сильно изменился. Да, этот убьет не задумываясь, потому бывший белогвардеец и взял его с собой. Но Шумов не сможет подобраться к часовому незаметно, тот успеет поднять тревогу. А раз так, оставался только старший сержант Берестов. Немец был уже в четырех метрах, Андрей Васильевич вжался в землю, словно стараясь слиться с ней. Три метра… Гитлеровец прошел мимо, шаг, еще один, и еще… Берестов бесшумно поднялся и в два прыжка нагнал часового.