Покорение Южного полюса. Гонка лидеров - Роланд Хантфорд

На следующий день Скотт обнаружил, что еда заканчивается.

Сегодня вечером мы оказались в довольно неприятной дыре [отметил Оутс 12 февраля]. Попали в ужасные расщелины и глыбы голубого льда. Боролись с этим хаосом примерно до 9 вечера, пока не вымотались окончательно.

Скотт сбился с пути. Он не помечал маршрут, проходя через лабиринт расщелин по дороге к полюсу, и не сохранил никаких результатов наблюдений-, которые помогли бы им попасть в безопасное место. Теперь он запоздало жалел об этом. В результате на широком пространстве ледника, где перспектива может оказаться обманом, а ледяные осыпи, как правило, вообще невидимы сверху, он наткнулся на одну из самых опасных осыпей.

Кроме того, Скотт не мог найти свой склад; в такое же трудное положение 2 января на «Чертовом леднике» попал и Амундсен. Но у него с собой был запас продуктов, а у Скотта осталось еды ровно на один раз. Потеря склада могла обернуться катастрофой, думать об этом было слишком тяжело. «Завтра мы должны быть там, – написал он. – Но пока не унываем. Место трудное».

Они разбили лагерь среди расщелин, и Скотт, имевший все основания для тревоги, долго не мог уснуть. Утром на место их ночевки спустился туман. С сосущим ощущением под ложечкой – то ли от отчаяния, то ли от скудного завтрака – они вслепую двинулись вперед, потому что альтернативы у них не было. Когда в момент недолгого прояснения Уилсон почти случайно заметил флаг над складом, у них оставался небольшой кусок пеммикана и немного чая на всех. Они чудом спаслись. По словам Скотта,

это была самая тяжелая ситуация за все время путешествия, возникло страшное ощущение опасности… В будущем продукты нужно рассчитывать так, чтобы мы не оставались без запаса в случае плохой погоды. Больше мы в такую «яму» попадать не должны.

Думать об этом было поздно.

Помимо недостаточного запаса надежности в партии Скотта отсутствовала должная система учета. Он сам точно не знал, сколько продуктов у него осталось. Все окончательно убедились в слабости Скотта как руководителя.

Но теперь к их тяготам добавилась еще одна. По словам Оутса,

с Эвансом творится нечто экстраординарное, он совсем пал духом и ведет себя, как старуха или того хуже. Он довольно сильно ослабел от работы. И как он собирается пройти оставшиеся 400 миль, я не знаю.

Одним из важных достижений Амундсена было то, что его люди преодолели 1400 миль до полюса и обратно без болезней и несчастных случаев. Один случай зубной боли и затрудненное дыхание во время гонки на высоте 10 тысяч футов – это жалобы здоровых людей. Британцы же начали болеть практически сразу после ухода с полюса. Оутс отморозил пальцы на ногах, и они почернели. Скотт упал и повредил плечо. Прогрессировала «снежная слепота». После почти двадцатимильного перехода – практически самого длинного за все время путешествия – 29 января Уилсон обнаружил, что перенапряг ноги и несколько дней мог лишь хромать за санями, не в силах их тащить. Он записал, что «идти еще примерно 400 миль до тех пор, пока мы встретим собак и узнаем новости о корабле». Эта тоскливая мысль о помощи извне открывает целую серию дневниковых записей с пессимистическим подтекстом. Еще во время южного путешествия 1902 года он хорошо узнал Скотта и помнил, как с ними тогда едва не случилась беда. Происходящее все больше и больше напоминало те события. Это повергало людей в состояние депрессии. Примерно с 88° начались проблемы с психикой, и первым сломался старшина Эванс.

Скотт не замечал слабостей, которые скрывались за звероподобной внешностью Эванса, хотя для всех остальных они были очевидны. То, что Оутс, Уилсон и Боуэрс недолюбливали старшину Эванса, не улучшало моральный климат в коллективе. Более того, истинный характер его отношений со Скоттом давно вызывал подозрения. Ведь они возникли в результате фаворитизма. В те дни как никогда были важны лояльность и единство, но в лагере нарастал градус враждебности, а в случае с Уилсоном – и определенная доля упрека. В конце концов, именно его совет был отвергнут.

Старшина Эванс сильно страдал от обморожения, которому, как Уилсон помнил еще со времен «Дискавери», он всегда был подвержен. Скотт заметил 30 января, что у Эванса «отвалились два ногтя на руках… руки у него действительно в очень плохом состоянии, и, к моему удивлению, есть признаки, что из-за этого он начинает впадать в уныние – я все больше разочаровываюсь в нем».

Скотт не испытывал симпатии к инвалидам, более того, он ожидал, что его люди будут переносить несчастья молча. Он не видел, что Эванс имел и физические, и психические недостатки.

В каком-то смысле для Эванса поход к полюсу значил больше, чем для остальных. Он решил – и Скотт его в этом поддержал, – что сразу обретет финансовое благополучие: продвижение по службе, деньги, а затем почетная отставка и владение маленьким пабом до конца своих дней. Но неудача означала полную катастрофу. Скотт четко дал это понять – он попросил офицеров и ученых подождать с жалованьем за второй сезон, поскольку у экспедиции было недостаточно средств. Когда Эванс увидел развевающийся в снегах флаг Амундсена, его мир рухнул. Лидер оказался неудачником, надежды уничтожены. Он стал неестественно тихим и замкнутым, куда-то пропал обычный экстраверт, эгоист и импульсивный рассказчик. Потом он дал выход своей тоске, что проявилось в бесконечных стенаниях: вернувшись домой, они станут посмешищем, им суждено быть вечно вторыми; с ними все кончено, нет смысла продолжать… Это выглядело так, будто Скотт встретился с карикатурой на самого себя.

Кому-то из них – возможно, Оутсу – удалось успокоить Эванса и убедить его продолжать тащить сани. Но тут неожиданно добавились физические проблемы.

Эванс был самым крупным и тяжелым человеком в партии. Тем не менее он получал тот же рацион, что и остальные. Поэтому он страдал от недоедания больше всех. Недостаток калорий ощущался все сильнее, и состояние его здоровья пропорционально быстро ухудшалось. Все теряли в весе, но Эванс – больше остальных. Рана на руке, которую он получил, укорачивая сани, не поддавалась лечению, и к концу января он был совершенно неспособен выполнять какие-либо хозяйственные дела в лагере. Мало того что он стал таким беспомощным – из-за физической слабости он чувствовал себя вдвойне проигравшим. Скорее всего, именно это способствовало тому, что он сломался. Скотт всегда слишком многого от него ожидал и слишком тяжело его нагружал.

В начале февраля Эванс начал быстро деградировать. Были периоды просветления, но в целом он все хуже и хуже соображал, стал медленным и апатичным. Его слабость прогрессировала, и в итоге наступил периодический паралич. Помимо неопределенного замечания Скотта о том, что, судя по словам Уилсона, он, должно быть, «повредился в уме в результате падения», никакого письменного диагноза не сохранилось, и от чего страдал Эванс в действительности, до сих пор остается тайной. Одним из правдоподобных объяснений может быть гипотермия – слишком низкая температура тела. Но пока наиболее убедительный диагноз – это цинга. Он основан на том, что падение всего лишь ускорило резкое ухудшение состояния здоровья Эванса.