Записки из чемодана. Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти - Иван Серов

Провели совещание со всеми з/к. Пообещал, что если все сделаем хорошо, то я выйду с предложением в Правительство, чтобы лучших досрочно освободить за хорошую работу, а отличившихся наградить орденами.

Это вызвало небывалый подъем в работе. Но не обошлось и без подлецов. В одном лагере з/к армянин подстроил двух русских «Иванов», и начали выпускать листовки: «Зачем мы тратим и губим здоровье», «Прекращай работать» и так далее. Я сразу решил пресечь.

Подозрение пало на одного из распространителей. Я его допросил. Он признался и показал на армянина. Вызвал его, прижал как следует, и он признался. Оказывается, он осужден якобы за кражу, а фактически и на воле занимался антисоветской агитацией.

Подумал, что делать. Ведь паршивая овца все дело может испортить и приказал провести следствие и судить, а затем отправить в другой лагерь…

Строители мне не нравятся еще и потому, что у них привычка — «сделать основное», а что кругом недоделки мелкие, то «это они сделают потом». А когда я смотрю на эти недоделки, хотя и мелкие, так у меня глаза сводит и кажется, все дело плохо сделано. Разные понятия. В общем, настроение у меня испортилось.

Когда приехал с шлюза в управление, собрал инженеров, и раздался телефонный звонок. Я поднял трубку: «Вас вызывает Москва». Так как Тарабанову поминутно звонили из Москвы из Гидропроекта, я ему передал трубку.

Вдруг Тарабанов встал, засуетился и говорит: «Это вас, товарищ генерал». Я взял трубку, говорил Поскребышев: «Будет говорить хозяин». Я приготовился и слушаю.

Раздалось обычное тихое «Да». Я говорю: «Серов слушает, товарищ Сталин». Он поздоровался и говорит: «Как идет строительство Волго-Дона?» Я ему сказал, что пока особенно похвастаться нечем, и перечислил, что вызывает беспокойство: шлюз на Цимле, и что не готовы шлюзы в Калаче.

И хотел сказать про выпуск воды из-под шлюза, как он вдруг сразу как-то изменил тон и говорит: «Чтобы Волго-Дон был готов в срок, вы головой будете отвечать. А то нашумели на весь мир в газетах, что вековая мечта исполнится, и Волга с Доном соединятся, а на самом деле вранье» — и повесил трубку.

Я был смущен. Ведь не я же шумел, а газеты об этом трещали, и не я два года «руководил» строительством. А я попал как <кур в ощип>. Барабанов* ерзал на стуле, сам не свой. Я ему сказал, чтобы все внимание уделил шлюзу, а то дело может кончиться плохо.

Когда прилетел в Калач, рассказал Раппапорту и Жуку об этом разговоре со Сталиным и о непорядках в строительстве. Ну, а те чувствуют, что теперь уже больше я буду отвечать, а не они, так все это приняли довольно спокойно.

Я позвонил Круглову и сказал, чтобы узнал, почему такой звонок был. Сам я три дня ходил под впечатлением от этого неприятного разговора. Я думал так: всю жизнь тружусь, стараюсь, как лучше, не люблю, когда меня подталкивают да еще пугают. Я ведь сам знаю, что надо сделать. Просто обидно.

Ведь я мог проще сделать: ознакомившись с ходом строительства, послать подробную депешу в ЦК, что нужно полгода для окончания, дал бы подписать любимому Жуку, Раппапорту, и сам подписал, и пришлось бы согласиться. Ну, попало бы Круглову, <Рясному>, но не мне. А теперь нужно проявить нечеловеческие усилия самому и подчиненным, чтобы вытянуть стройку.

Видимо, я такой несчастный человек. Не рад, что меня послали в это министерство. Был бы в армии на командной должности и меньше нервы трепал. Ну, теперь уже ничего не поделаешь. Время идет…

Настроение гадкое. Я все думал, почему у товарища Сталина такой характер. Ведь мне за время войны и после приходилось не раз с ним встречаться и быть вместе иногда вдвоем…