Тайный год - Михаил Гиголашвили

…Он один. Еле влачит ноги по сухому лугу. Лето. Трава пожухла. Небо сине-пусто вокруг слепящего солнечного кома. Вдали пригорки словно бредут куда-то. Пахнет гретой землёй и далёкими дымами. Репей. Кузнечики вспрыгивают ввысь.

Куда ж он – один, без няньки, без бабки, без мамки, без шапки – в такую жарынь прётся?.. Кем-то куда-то послан, но кем и куда?.. И что велено делать?.. Пить хочется нестерпимо…

Вдруг обочь поля, словно с неба сорвана, – церковь стоит! Но странная какая-то – стены черны, купола в пятнистый алый цвет окрашены, а громадный колокол – весь в лишаях. С земли видно, что колокол качается вовсю, но звона нет, только из церкви – громогласное чавканье, вонь, словно свиньи из корыта дерьмо жрут. Странно сие!

Врата приоткрыты. Он хочет заглянуть, воды попросить, недоумевая, кому это вздумалось его, малого ребятёнка, по жаре без баклажки и соломенной шапчонки выпускать?.. Видно, бака Ака спит, пообедьем сморена, мамка Аграфена пошла к девкам шитьё проверять, а он выскользнул, сквозь охрану просочился… Но воды нет, а пить хочется.

Только хотел в церковь войти, как кто-то с пригорка свистит:

– Эйя! Не смей! Тебе туда не можно!

– Мне всюду можно! Всё моё! – закричал в ответ, как его учили, и упрямо заглянул внутрь.

Лучше бы не делал! Увидел широкую поповскую спину, а на ней – зелёных слизней, с локоть ломоть!.. Из амвонной чаши гнилым смрадом несёт!.. На алтаре что-то несусветное варится!.. Гарь столбом!.. Прочь отсюда!..

Выскочил, а человече на пригорке изо рта пузыри пускать принялся: поднесёт дуду к губам – а золотой пузырь надувается, растёт до человечьей головы, срывается с дуды и, жёлтыми боками шевеля и выгибаясь, медленно летит к небу. И много их – целые цепи не спеша воспаряют!

Заворожённо повлёкся к весельчаку. Может, пить подаст, научит, как летучее золото выдувать?

Вблизи тот оказался миловидным отроком: угостил водой из ковша, усадил на камень. Что-то приговаривает. И лицо как будто знакомое, но кто это? Худющий, в белом балахоне, с простым деревянным крестом на суровой нитке, а лицо как будто недавно побито: в подглазьях остатки синяков, скула в коросте… Кто ж такой? Чего ему?

Юноша начал его о бытье спрашивать – мол, как тебе на свете живётся, всё ли хорошо, но вдруг всполошился и стал убеждённо ему говорить:

– А слышал я, Иванушка, что ты бежать задумал куда-то за море. Никуда не беги! Ни за что не беги – не то ждут тебя горести великие! Взвалится на тебя при Страшном суде грех бросателя державы, кою ты от Бога получил. А ты один за неё ответчик. Ты – и никто иной! Даже и думать не смей о побеге – сей грех велик! Муравей пусть бежит, крыса пусть юркает в нору, а царю пристало на престоле сиднем сидеть, квашнёй по трону растекаться…

– Куда бежать? – не понимает. Никуда и не собирался! Да и куда он, дитё малое, сбежать может – от бабки, няньки, охраны, бояр? И в мыслях нет!

А юноша упорно наставляет:

– Ни за какие коврижки не делай! Бог хотел тебя на престоле видеть. А раз Он тебя туда водрузил – так будь добр исполнять, ибо хуже хужего – с Богом тягаться. Уходом и побегом болезней не вылечить – они только молитве и покаянию поддаются. Опоясай сердце смелостью – и иди вперёд!

Слушает – и не понимает: какой уход, куда побег, что этому странному юноше надо?

А тот продолжает тянуть своё:

– Преподобный Серафим рёк: «Спаси себя – и хватит с тебя!» Так и ты поступать должен, ибо за тобой и вся держава спасётся. Иди свою жизнь до предела, а что далее на земле будет – это тебя не касаемо: ты уже будешь с неба взирать, как эти души! – И вскинул худую руку к цепочке золотых пузырей, плывущих вверх.