Василий Аксенов - одинокий бегун на длинные дистанции - Виктор Есипов

— И ты попал в этот список? Прямо как у нас.

— Приноси доход или пропадешь — у них такая поговорка. Этот человек стал вице-президентом издательской компании, и я понял, что моих книг там больше не будет. И я вдруг понял, что возвращаюсь в Россию, потому что опять спасаю свою литературу. Главное, я вернулся в страну пребывания моего языка.

— Вася, ты жил в Америке и в России. Что лучше для жизни там и здесь?

— Меня греет то, что в Америке читают мои книги. Это, конечно, не то, что было в СССР… Но меня издают тиражами 75 тысяч, 55 тысяч…

— Но я спрашиваю не о твоих эгоистических, так сказать, радостях, я спрашиваю о другом: как устроена жизнь в Америке и как у нас?

— В Америке удивительная жизнь на самом деле. Невероятно удобная, уютная. Во Франции не так уютно, как в Америке.

— В чем удобство? К тебе расположены, тебе улыбаются, тебе помогают?

— Это тоже. Там много всего. Там университет берет на себя множество твоих забот и занимается всей этой бодягой, которую представляют формальности жизни, это страшно удобно.

— А что ты любишь в России?

— Язык. Мне очень язык нравится. Больше ничего не могу сказать.

— Кому и чем чувствуешь ты себя обязанным в жизни?

— Я сейчас пишу одну штуку о моем детстве. Оно было чудовищным. И все-таки чудовище как-то давало мне возможность выжить. Мама отсидела, отец сидел. Когда меня разоблачили, что я скрыл сведения о матери и об отце, меня выгнали из Казанского университета. Потом восстановили. Я мог загреметь на самом деле в тюрьму. Потом такое удачное сочетание 60-х годов, «оттепели» и всего вместе — это закалило и воспитало меня.

— Ты чувствовал себя внутри свободным человеком?

— Нет, я не был свободным человеком. Но я никогда не чувствовал себя советским человеком. Я приехал к маме в Магадан на поселение, когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы жили на самой окраине города, и мимо нас таскались вот эти конвои, я смотрел на них и понимал, что я не советский человек. Совершенно категорично: не советский. Я даже один раз прицеливался в Сталина.

— Как это, в портрет?

— Нет, в живого. Я шел с ребятами из строительного института по Красной площади. Мы шли, и я видел Мавзолей, где они стояли, — черные фигурки справа, коричневые слева, а в середине — Сталин. Мне было девятнадцать лет. И я подумал: как легко можно прицелиться и достать его отсюда.

— Представляю, будь у тебя что-то в руках, что бы с тобой сделали.

— Естественно.

— А сейчас ты чувствуешь себя свободным?

— Я почувствовал это, попав на Запад. Что я могу поехать в любое место земного шара, и могу вести себя, как захочу. Вопрос только в деньгах.

— Как и у нас сейчас.

— Сейчас все совсем другое. Все другое. Кроме прочего, у меня два гражданства.

— Если что, будут бить не по паспорту.

— Тогда я буду сопротивляться.

— Возвращаясь к началу разговора, женщина для тебя, как писателя, продолжает быть движущим стимулом?

— Мы пожилые люди, надо умирать уже…

— Ты собираешься?

— Конечно.

— А как ты это делаешь?

— Думаю об этом.

— Ты боишься смерти?

— Я не знаю, что будет. Мне кажется, что-то должно произойти. Не может это так просто заканчиваться. Мы все дети Адама, куда он, туда и мы, ему грозит возвращение в рай, вот и мы вслед за ним…

Блиц-опрос

— Что значит красиво стареть?

— Это ты у меня взяла?

— У себя, а у тебя есть такой вопрос?

— По-моему, есть.

— И какой ответ?

— Я не помню.

— А сымпровизировать?

— Все-таки не сдаваться, а как-то кружиться.

— Как бы ты прожил свою жизнь, если бы не стал писателем?

— Не могу себе представить.

— Какое главное свойство твоего характера?

— Я люблю писать.

— А что в других людях тебе нравится больше всего?

— То, что они не любят писать.

— Есть ли у тебя какой-нибудь девиз жизненный или жизненное правило?

— Я считаю, что надо все время писать. Раз ты писатель, то, когда ты пишешь, у тебя все должно само получаться.