Волчий паспорт - Евгений Евтушенко

Евгений Евтушенко – поэт. Это знают все. О себе как о человеке он лучше всех сказал сам: «Я разный. Я натруженный и праздный…» Однако как друг он всегда был верным и никогда не был «разным».

Приведу только три примера. На идеологическом судилище, где меня топтал Хрущев, он единственный отважно выступил в мою защиту. Его недоброжелатели говорили: «Ишь какой хитрый… знал, что это понравится Хрущеву». Зал был набит царедворцами и опытными интриганами. Но там были не только мои враги, но и мои друзья. Почему же ни один не выступил в мою защиту? Да просто-напросто не хватило смелости! А у Жени хватило.

Второй пример. В те времена меня никогда еще не выпускали за границу – я был глубоко невыездным. Он через Добрицу Чосича и Оскара Давичо, югославских писателей, добился того, что меня были вынуждены выпустить, и я поехал в Югославию благодаря его упорству.

Третье. Когда меня «выдворили» из СССР, моя мама хотела приехать ко мне и в течение 7 лет обивала пороги всех инстанций, брошенная всеми. Евтушенко вмешался, написал письмо Андропову, которое и решило мамину судьбу. Ей сейчас 94 года, и то, что она со мной, продлило ее жизнь, за что я благодарен Жене.

Евтушенко принадлежит к тем людям, которые при дилемме, что выбирать – зло или добро, всегда выбирают добро и умеют за него сражаться. В нашем холодном мире это – увы! – редкое качество. Спасибо за это, Женя.

Эрнст Неизвестный. 27 ноября 1997

Я приду в Двадцать Первый Век

Я приду в Двадцать Первый Век.Я понадоблюсь в нем, как в двадцатом,не разодранный по цитатам,а рассыпанный по пацанятам,на качелях, взлетающих вверх.

Век, воспитанный мной без ремня,вскину к небу, скрывая одышку,как в соплях и надеждах мальчишку,так похожего на меня.

Я прорвусь в Двадцать Первый Век,к сожалению, не ребенком,но не тем старикашкой-подонком,что ворчит в озлобленьи на всех.

Дотянусь в Двадцать Первый Векдо его синевы изумленной,словно сгнившего дерева ветвь,но оставшаяся зеленой.

Как на матч, где сплошные Пеле,в Двадцать Первый протиснусь, протырюсь,где беспаспортность и беспартийность,бесправительственность на земле.

К Двадцать Первому Веку пробьюсьи узнаю – ни с кем не сравнимыхвсех моих ненаглядных любимыхв ликах царственно плавных бабусь.

Все товарищи мои там,в Двадцать Первом, как в юности ранней,в теплой библиотеке дыханий,как по полкам – по чьим-то устам.

Век двадцатый – убийца и тать,но он знал, что такое есть книга.Двадцать Первый, а вдруг ты – барыгаи умеешь лишь деньги листать?

Вдруг ты сам себя жлобством заел,самоедством безлюбья, бесстрастья,и скучища смертельная счастьявсех смертельных несчастий взамен?

Вдруг ты просто зазнайка, нахал,и о нас, тебе вырвавших волю,в четверть уха лишь еле слыхал?Я тебе быть таким не позволю —я приду к тебе, будто бы к полю,на котором по скалам пахал.

И в поэзию новых времен,в разливанное многоголосьея по пояс войду, как в колосья,и они отдадут мне поклон.

Фото с вкладки

Отец поэта Александр Рудольфович Гангнус. 1-й курс МГРИ. 1930 г.

Мать поэта Зинаида Ермолаевна Евтушенко. МГРИ. 1930 г.

Семейный снимок родных по линии матери. Рядом с Зинаидой Ермолаевной – ее отец Ермолай Наумович. Станция Зима. 1929 г.