Каменная ночь - Кэтрин Мерридейл

В моей семье никто не был расстрелян. Никого не арестовали. Мы даже не потеряли никого на войне. Дедушка был хорошим коммунистом – он, знаешь ли, не стоял в стороне, когда снимали колокола с церквей. Так что не знаю, что уж они обнаружат, если займутся моей семьей. Когда все это стало выходить наружу, вся эта гласность и деятельность “Мемориала”, я был студентом. Помню, как летом 1989 года я вместе с другими уехал в экспедицию. Помню, как было страшно, потому что я не знал, что меня ожидает по возвращении.

Спустя несколько недель после этого разговора он обнаружил, что неуязвимость его семьи не была случайностью. У его деда и правда был секрет. В начале войны он был снайпером. Среди его медалей есть одна, которую он получил в награду за то, что расстреливал своих собственных соседей во время московской паники 1941 года. Впоследствии он в разных качествах сотрудничал с органами.

Страх подобного рода открытий встречается часто, но его не назовешь повсеместным. Есть и те (например, Лев Разгон), кто хотел бы увидеть каждого генерала, беспечно тратившего солдатские жизни, каждого палача и мучителя на скамье подсудимых, несущих ответственность за свои преступления. Преимущества подобной позиции очевидны: в российской культуре идея личной, индивидуальной ответственности остается слишком расплывчатой. Это общество, в котором закон до сих пор ничего не значит, в котором люди базово не верят в то, что юридические и демократические процессы способны им помочь. В стране до сих пор важную роль играют “семейные связи”, разветвленная система авторитетов и протекций, халатное, наплевательское отношение к законности. Поэтому исследуя полное насилия прошлое, слишком просто было бы уйти в безличные рассуждения о “системе”. Новые горячие приверженцы капитализма и международных торговых концессий, происходящие из семей старой элиты, говорят об этом с самыми располагающими светскими интонациями. Влияние, накопленное при советской власти, все еще имеет вес (в рядах новой мафии можно обнаружить бессчетное количество представителей старой Коммунистической партии), и сотрудники органов госбезопасности продолжают жить в своих комфортабельных квартирах, делясь воспоминаниями и попивая виски, и не скрывают удовольствия от того, что им удалось уцелеть, да и еще и в таких удачных обстоятельствах. Власть может выпроводить на пенсию жертв режима, если они подадут соответствующее заявление, но она никогда не отказывалась от обязательств перед верными слугами своих предшественников.

Все это не имеет никакого отношения к справедливости и правосудию. Это экстремальная форма политической целесообразности: говорить одно, а делать другое, пощадить палачей прошлого, а их жертв обречь на вечное прозябание в состоянии правовой неопределенности, только бы не прикладывать усилий, пусть даже они помогли бы избежать дальнейшего насилия. Альтернативная повестка была бы сопряжена с огромными затратами. Нынешний экономический и политический кризис и без того достаточно глубок. Не стоит забывать и о том, что перед нами общество, которое слишком часто на протяжении своей истории переживало раскол, общество, в котором у юридических расследований весьма подпорченная репутация. Раскапывая имена, заново вскрывая старые конфликты, встаешь на опасную дорожку. Проблема заключается в том, что противоположный выбор – это путь к отречению, очередному молчанию, новой волне страха. Судебные процессы и приговоры – дело каверзное, особенно если они вершатся спустя полвека после вынесенных на рассмотрение событий. Но идентификация конкретных преступников, нескольких морально запятнанных стариков, может быть не единственной их целью. Тут важно обозначить правовые рамки, важна надежда, особенно – в первую очередь – если она зарождается в недрах самого общества. Отказ исследовать возможности примирения и, более того, взглянуть без цинизма на коллективное прошлое, страх того, что гнев и злость не поддаются контролю, отрицание возможности обновления и возрождения, зачатки которых может нести в себе само общество, – все это жесты отчаяния, капитуляции перед лицом идеи, что люди, отмеченные насилием, обречены вечно воспроизводить его.