Махатма Ганди - Кристина Жордис

Предполагается, продолжает он, что люди не стремятся к отстраненности, которую, однако, считают предпочтительной полному приятию жизни на этой земле, лишь потому, что ее слишком трудно достичь: обычный человек в таком случае почувствовал бы себя святым-неудачником. Но, возможно, нужно повернуть эту мысль иначе: стремящиеся к святости, вероятно, никогда не испытывали соблазна стать человеческими существами. Истинной побудительной причиной отстраненности является желание избежать болезненности жизни и любви: каждый знает, что любовь — и плотская, и нет — опасное состояние.

Короче, если отказаться от «святости как идеала», мы вправе сказать себе, заключает он, что основополагающие цели Ганди были антигуманными и реакционными…

Если следовать такому рассуждению и сразу, как Оруэлл, противопоставить два понятия — Бог и человек, — тогда придется поставить под вопрос (и осудить) неустанную работу Ганди над самим собой, его крайнюю потребность в духовном возвышении и связанном с ним аскетизме, обете отказаться ото всех эгоистических наслаждений, в том числе семейной жизни и плотских утех (на эту тему споры продолжаются). Разумеется, такой подход упрощает условие задачи, но при этом полностью искажает ее смысл.

Ибо в случае Ганди не существует идеала святости (он вовсе не стремился быть святым, хотя и жаждал избавления), как нет и противопоставления между Богом и человеком. Человек находится в центре его мировоззрения, человек и его счастье. (Разумеется, слово «счастье» вызывает споры. Концепция Ганди, выкованная в весьма жестком контексте, глубоко чужда Западу, который уже два века наслаждается достатком и пестует иные ценности. Однако мы вправе спросить себя: не означают ли для народов, ставящих превыше всего экономические интересы, народов, чей ум оскудевает, возвышенность духа становится невозможной, а героизм скоро угаснет совершенно, как писал Адам Смит, не означают ли для них поиски счастья попросту стремление к богатству и власти?)

«Единственная допустимая точка зрения — это служение человеку». Именно в человеке Ганди обрел Бога, свою конечную цель, и пришел к ней через любовь. Ибо поиск Бога неизбежно приводит к человеку, поскольку начинается с него: «Я частица великого целого и не могу найти Бога вне человечества».

Так что в отличие от отшельников, которые ищут Бога в одиночестве, он искал его среди толп индийских бедняков:

«Если бы я был уверен, что найду Бога в пещере в Гималаях, я немедленно отправился бы туда. Но я знаю, что его нет нигде, кроме сердца человеческого»^[75].

Бог в сердце человека, это глубоко личное, ничуть не чуждое присутствие, которое можно обнаружить, работая над собой:

«Доказательство, что мы ощущаем в себе реальное присутствие Бога, происходит не от очевидности, которая была бы нам чужда, но от преображения нашего поведения и нашего характера»^[76].

Бог есть «в каждом человеке и каждой вещи — одушевленной и неодушевленной». Молиться — значит обращаться к божественному в себе, чтобы превзойти самого себя, то есть достичь высот духа. Полное отождествление с «истинным собой» — искомая цель, которая означает, выходя за рамки особенностей, слияние с великим космическим Всем. «Молитву можно описать как постоянную потребность растворяться в Божестве, объемлющем всё»^[77].

В этом всё: в этом преображении самого себя, которого Ганди будет требовать от своих последователей, учить их этому. Преображение себя, благодаря которому можно будет преобразить других.

Вместо того чтобы стремиться к святости, которой не доверял Оруэлл (Ганди говорил, что его часто глубоко огорчал титул «Махатма» — «великая душа»), он хотел попросту воплотить в своей жизни, начав работать над собой, ценности, в которые верил и которые, в его представлении, должны были изменить Индию, а за ней, возможно, и мир. В этом — работе над собой — вся его доктрина и основание, на котором зиждется сатьяграха, которая была моралью, техникой воли да и смыслом его жизни. Действовать, убеждать силой примера. Цель — не святость, а деятельность.

Деятельность: истина и/или политика?

«Чувствуется, — говорил о нем Оруэлл, — что хотя он не понял множество вещей, не было ничего, о чем он боялся бы говорить или думать». Он обладал замечательно смелым и оригинальным умом. То примиряющий («Я настолько же одобряю компромисс, как и осуждаю его»), то совершенно непримиримый («Похвалы или брань — для нас все едино», — писал он Неру), для каждого главного слова (например, Бог или религия) он находил соответствующий ему смысл вне всяких правил, законов и устоявшихся представлений^[78].

Бог — что означало это слово для него?

«Таинственная и неопределимая сила, пронизывающая все сущее… Сила жизни, остающаяся неизменной и поддерживающая все живое…»

Любовь (или ахимса)? Истина? Ненасилие? Долгое время Ганди колебался в выборе между этими словами в своем отношении к Богу. Наименования различные, но не отчетливо различающиеся, их недостаточно, чтобы описать нечто неуловимое, что он себе представлял, «в его окончательной реальности». Жизнь. Истина. Свет. Любовь. Высшее божество^[79].

В конечном итоге истина есть Бог. «В реальности нет ничего, не существует ничего, кроме истины. Вот почему сат, или истина, возможно, самое важное имя Бога… Ахимса и истина настолько тесно переплелись, что практически невозможно отделить их друг от друга. Они словно две стороны одной медали, вернее, гладкого металлического диска без отпечатка. Кто скажет, где у него реверс, а где аверс? Однако ахимса — это средство, а истина — цель»^[80].

При этом требовалось еще установить порядок слов, найти формулировку, которая, пренебрегая тонкостями метафизики, поможет дисциплинировать действие, на которое решительно настроился Ганди. Итак, провести различие между «Бог есть истина» и «истина — Бог», даже если «Бог», «любовь» и «истина» равны по силе и значимости.

После пятидесяти лет непрерывных поисков Ганди все же отдал предпочтение второй формуле «истина — Бог». Он сделал это, чтобы привлечь к себе даже тех, кто отвергал идею Бога, ибо, как он говорил, даже если находятся люди, которых страсть к истине побуждает отрицать Бога, и это их право, нет таких, кто бы заявил: «Истины не существует», сразу лишив тем самым истинности их собственные слова. Что до любви, в этом слове заключено слишком много двусмысленностей, истина предпочтительнее. Тем не менее любовь по-прежнему оставалась прямым путем к Богу; цели и средства были «обратимыми понятиями».