Державный - Александр Сегень

— Довольно, что вы! И так разлакомили меня! Разврат это!

Душевно он сильно разнежился и был этим весьма недоволен. Утром рыболовы упросили старца в честь отдания праздника Рождества совершить обедню в небольшой местной церковке вместе с отцом Авраамием, на которого жаловались, что он нерадив и немощен. Многие рыбари исповедовались и причастились, и вновь удалось только к полудню продолжить путь. От подарков Нил, как водится, отказался, но лошадку ему всё же заменили на которую получше, тут уж он согласился.

Отъехав от Ловецкой слободы вёрст на десять и глядя на то, что уже вовсю полдень, Нил утешил себя и Дионисия:

— Ничего, ничего, до Углича поприщ пятьдесят, не больше, засветло успеем добраться.

Едва он это промолвил, санки въехали в небольшой лесок, и тут произошла совершенно неожиданная остановка.

— А ну-ка стой! — раздался зычный голос, и двое дюжих и свирепых на вид разбойников преградили дорогу. У одного в руке был кистень, у другого — топор. Зайдя с двух сторон, они с хмурой усмешкой воззрились на Нила и Дионисия.

— Конец пути, — сказал один.

— Кто такие? — спросил другой.

— Сорские отшельники, — ответил старец Нил.

— Какие такие сорские? Не слыхано о таких.

— С реки Сорки, — пояснил Дионисий, — что неподалёку от Кириллова Белозерского монастыря. Али не слыхали про старца Нила Сорского?

— Врёте вы всё, нет такого старца, и реки такой нет, — вполне уверенный в том, что говорит, сказал более пожилой разбойник. Как видно, в этой маленькой шайке он был главным, а может быть, и старшим братом второго, уж очень на лица похожи. Хотя, с другой стороны, жители Пошехонья, Ярославля и Углича известны тем, что особенно похожи друг на друга.

— Как же нет! — изумился Дионисий. — Вот он перед вами сидит, старец Нил Сорский. Его сам государь Иван знает.

— Нам государь Иван не указ, — возразил разбойник. — А вы всё же врёте. От Бела озера ого-го сколько езды, а одёжки на вас мало. Говорите правду, учемские, что ли?

Возле Учемской слободы, в двадцати вёрстах к северу от Углича, находилась монашеская пустынь, основанная родственником деспины Софьи Палеолог, греческим князем Константином Мангупским, который был пострижен под именем Кассиана. В Касьянову обитель Нил тоже намеревался заглянуть хотя бы ненадолго по пути в Углич.

— Нет, не учемские, — ответил он разбойнику. — Не врём мы, правду говорим. Я — Нил, авва Сорского скита, что в пятнадцати вёрстах от Белозерского монастыря. Мы едем на Москву к великому князю Ивану, везём ему послание кирилловских старцев, чтобы государь не спешил жечь еретиков. Имущества при нас мало, и большой поживы вам не будет. Так что отпустите нас с Богом, христиане.

— Мы-то христиане... христиане... — несколько смутился разбойник. — Да только что вам за корысть, чтобы государь еретиков не жёг, а? Часом сами-то не еретики ли?

— Говорят же вам, отшельники мы! — сказал Дионисий.

— Почто же о еретиках печалуетесь? — впервые подал голос тот, что помоложе.

— Да ладно тебе, Митька, им задачки задавать! — одёрнул его старшой.

— А как же не печаловаться, — ответил всё же Нил. — О каждой заблудшей и погубленной душе печаль должна быть. Каждую душу спасать надо. Вот и вас жалко, что с топорами да кистенями людей грабите. Каково вам потом ответ будет держать перед Господом? Тяжко! Ты — Митька, к примеру. А на Москве хотят еретика Митьку Коноплева пожечь. А чем он хуже тебя? Такой же в точности грешник. Ты с кистенём, а он с лжеучением народ калечит. И обоим вам в Геону. И жаль вас. Что ж, грабьте, режьте нас, вот мы все перед вами!

Митька потупился и пробурчал:

— Может, не будем их, Иван? Божьи люди как-никак.

— Вот ещё! — не внял просьбе своего соучастника Иван. — Слушай их больше! Они тебе таких словес наплетут, в аньгелочка превратишься. Шабаш! Слезай с саней. Божьи люди! Имущества, говорите, нет у вас? А лошадь с саночками — чем не имущество? Да ещё поглядим, что там в саночках под соломою.

Почти вышвырнув Нила и Дионисия из саней, разбойник Иван принялся ворошить рогожи и солому. Там обнаружились целых три замороженных стерляди и небольшая калита с деньгами. Вот те раз! Подсунули всё-таки рыбарьки!

— Ах-хо-хо! — воскликнул разбойник, весьма довольный таким уловом. — А говорите, имущество ваше бедное! Видал, Митька? Он тебе про жалость и тут же врёт, будто с него содрать нечего! Все они такие, мошенники!

— Вот те и рыболовы! — почесал в затылке Дионисий.

— Ей-Богу, не знал я, что есть у нас это, — простодушно развёл руками Нил. — Се в Ловецкой слободе нам рыбари тайно подсунули за то, что мы им обедню отслужили, исповедовали и причастили...

— Вот я тебя сейчас и исповедую, и причащу, собака! — злобно оскалившись и явно нарочно распаляя себя на злобу, рявкнул Иван, подскочил к Нилу и ударил старца обухом топора по лысой голове, с которой соскочил куколь. Падая, Нил успел почувствовать ладонями холод снега и больше уже ничего не видел и не чувствовал.

Очнувшись, он обнаружил себя сидящим на снегу. Дионисий придерживал его и всё ещё продолжал утирать снегом с лысины кровь, яркие ошмётки которой были расплёсканы повсюду.

— Отче! Учителю! Преподобный Ниле! — взывал к его сознанию верный ученик и спутник.

— Слышу, Денисушко, — вяло откликнулся старец.

— Как ты, отче? Оживёшь?

— Оживу, даст Бог. Не крепко он меня... Не намертво ударил.

— Ох, Царица Небесная! За что же напасть такая на нас?!

— За грешки мои, Денисе, за грешки...

— Да какие же грешки на вас, отче Ниле?

— Гордыня моя... гордынька проклятая...

В глазах Нила стало проясняться. Он всё ещё надеялся увидеть раскаивающихся разбойников, но не увидел. Ни лошади, ни саней, ни татей. Одна только мошна с куском хлеба да с посланием от кирилловских старцев, писанным Вассианом, бывшим князем Патрикеевым.

— Ох, — вздохнул Нил, стараясь пересилить страшную головную боль. Потрогал голову. Рана была небольшая, но кровоточивая, до сих пор сочилась алой ушицей. Нил улыбнулся:

— Всё-таки любит меня Господь! Навещает, учит. На-ко, мол, тебе, Ниле, угощенье за гордыню твою. Храни, Господи, обидчиков наших! Ножки им надобно целовать за учёбу.

Дионисий ничего не ответил, глубоко вздохнул.

— Ну что приуныл? — весело спросил его Нил Сорский.

— Как же мы теперь? Без саней, без лошади... — снова вздохнул верный спутник.

— Эка печаль! — бодро поднимаясь на ноги и превозмогая головную боль, воскликнул Нил. — Ты лучше Ивана с Митькой пожалей. Каково им теперь гадко будет с нашими санями и лошадкой! Вот кто несчастный. А не мы.