Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря - Мэри Рено

Стена, круто уходящая вверх, во тьму, была покрыта словно бы детскими рисунками: вооруженные луками и копьями человечки преследовали невиданных ныне зверей. В мерцающем свете лампы казалось, что они двигаются, бегут. Наконец движением руки жрица остановила меня и указала на щель внутри огромного разлома. Она подняла лампу повыше и приложила палец к губам. Глубоко внизу я заметил переплетенные кольца толщиной в ногу мужа, шевелящиеся и текучие. Я прикрыл рот руками, и волосы встали дыбом у меня на затылке.

Она взяла с карниза расписную чашу с молоком и оставила возле отверстия. Кольца двигались и сплетались сами с собой, я заметил, как блеснул глаз. Бледная, словно кость, поднялась голова, отмеченная странными блеклыми знаками; молочно-голубые глаза смотрели не на меня, они видели только судьбу. Пасть оставалась закрытой, но раздвоенный язык погрузился в молоко, чтобы пить. Жрица простерла свои дряхлые руки. Потрясение и холодный пот не помешали мне заметить благодарность в ее глазах.

Змея дала согласие, и жрица отвела меня к замурованному выходу и указала старые знаки, вырезанные там, куда надлежало упереть рычаги. Потом она спрятала священные предметы, я привел каменных дел мастеров, и путь был открыт. Он поведет нас к битве.

Во тьме, предшествующей первым петухам, мы отправились вооружаться. Я потянулся к доспехам, но Ипполита остановила меня.

– На этот раз, – объявила она, – я поступлю как подобает женщине.

Она застегнула на мне пояс с мечом, а когда я повесил щит на плечо, подала мне шлем. Улыбнувшись, я ответил, что ни одна женщина не сумела бы сделать этого с большим изяществом, и забросил назад щит, чтобы обнять ее. Мы стояли под навесом из бычьей шкуры, потом она прикоснулась к моей щеке и погладила ее пальцами. Безмолвная печаль тронула меня, и я прошептал:

– Что с тобой, маленькая львица?

Но, ответив бодро и непринужденно, она отодвинулась и надела шлем на голову.

Я поглядел на гребень: золотые ленты, играя, отражали свет лампы.

– Скоро настанет день, – сказал я. – И снаружи тебя ждут враги. Надень что-нибудь менее броское.

Усмехнувшись, она вздернула голову так, что золото заплясало.

– А ты тоже сделаешь это? – спросила она потому, что мой шлем венчал красный гребень, чтобы мои воины издалека видели меня в битве. – Или же мне надлежит в бою оставить тебя, чтобы враги не знали, где я буду? Мы есть мы, любимый. Не будем же отрекаться от гордости.

Так мы вышли наружу к собравшимся воинам.

Каждый муж перед входом в священное подземелье помолился и очистился. Мягко ступая, прикрывая ладонями рты, они спускались, и не было врага, способного заставить их нарушить безмолвие, подобающее этой пещере. Факел дымил в старинном гнезде; если кто-нибудь кашлял или случайно звенел бронзой, эхо торопливо разбегалось в обе стороны и умолкало, подобно бормотанию следящих за нами теней.

Я шел первым, чтобы мужи не боялись неудачи. В устье хода не должно было появиться даже огонька, поэтому последний участок мы прошли буквально на ощупь, и звездная ночь показалась нам ясной. Дожидаясь, пока лазутчики наметят для нас тропу, я ощутил, что знаю, где оказался. Оглядевшись, я увидел метки на камне, с трудом различил и истертое временем око. Под ногой хрустнула раковина, на пороге оказались увядшие цветы. Незаметным во мраке движением я оградился от зла. Ход этот не открывали с незапамятных времен. Как же узнал о нем Ипполит?

Воспользовавшись отметинами, мы спустились легко; мужи растянулись в цепочку, они спотыкались, поддерживали друг друга и шикали, призывая к молчанию. Казалось, на спуск ушла половина ночи, и я уже сомневался, хватит ли нам времени. Но все прошли еще до того, как померкла первая звезда. Замыкала череду Ипполита; нужно было приглядеть за тем, чтобы в пещере все осталось в подобающем порядке. Когда ее ладонь прикоснулась ко мне, я приказал выступать. Шелестя, словно ветер в тростниках, мужи передавали мое слово друг другу.

Мы крались по ровной земле, приближаясь к холму Аполлона. Как самый высокий на гребне, он повелевает всеми остальными. Петухи уже прокричали, и окоем проступил, разделяя оттенки тьмы.

Достигнув склонов, мы направились вверх среди деревьев.

У них не было времени заметить нас. На открытом месте мы оказались, едва развиднелось, и сразу бросились на лагерь с громким боевым кличем. Знаки выпали верные: ужас и впрямь сопровождал нас. Бдительно следившие за дорогой и северными воротами часовые скифов не подумали посмотреть на отвесные стены Скалы. И в первых криках ошеломленных врагов уже слышалась наша победа. Прежде чем рассвет зажег вершины Парнаса, мы овладели холмом.

Здесь стояли одни только бойцы; орда оставалась внизу на равнине. Среди убитых мы обнаружили несколько сарматок, но Лунных дев между ними не было; должно быть, все они находились в другом месте и готовили оборону. Я не намеревался давать им передышку. Вестники мои затрубили в рога, со Скалы ответили трубы Аминтора. Все это время он был занят делом: Великие врата открылись, и теперь с оставленным мною отрядом он спускался на холм Ареса, чтобы под прикрытием критян-лучников взять его с фланга.

Наступал день, холодный и ясный. Он осветил Скалу с твердыней Эрехтея, с ее алыми колоннами, клетчатыми – синими и белыми – стенами; дом моих отцов, который я поставил на один-единственный бросок в боевой игре. Казалось, до него можно докинуть камень. Но если мы проиграем, мне уже не суждено будет войти в эти ворота. Я повернулся к равнине и Пирею: туда уже показывали мои люди, разражаясь приветственными воплями.

С юга потоками возвращались банды грабителей, вроде бы не суля нам ничего хорошего. Но позади них берега залива Фалерон пестрели кораблями. Это пришли от Саламина флоты Афин и Элевсина, да и сами саламинцы вышли на бой.

Перед нами холмистый гребень усеяли скифские воины. Они покрывали вершину Пникса, следующего к северу холма за седловиной. Сейчас мы были над ними, но нападать пришлось бы снизу, не рассчитывая на неожиданность. Позади я услыхал крики орды. Но еще дальше громкие трубы Аминтора возвестили победу: он захватил холм Ареса. Время пришло. Я воздел свои руки к Зевсу. Высоко в небесах восседает он с великими весами в руке, взвешивая нашу судьбу. Я бросил свою молитву на чашу их, но, чтобы пошевелить ее, нужно большее, чем молитва.

Ипполита коснулась моей руки.

– Слышишь, – сказала она, – запел жаворонок.

Щебеча, он висел над нами, трепещущий крыльями в синем небе.

– Он принес нам победу.

Она улыбнулась мне, глаза ее оставались чисты, словно песня. Свежий ветерок трепал тонкие золотые ленты гребня, играл прядью светлых волос у щеки, раскрасневшейся от жара битвы, и вся она была золотое пламя.

Я ответил ей улыбкой и заговорил. Не знаю, что я сказал ей тогда. Странная легкость наполняла мою голову, все звуки вокруг отдавались в ней, словно в пустой раковине. Горы, сражение, море с многоцветными парусами сделались яркими картинками и отступили вдаль, словно бы искусник-критянин нарисовал их на стенах просторного чертога, посреди которого остался я в одиночестве. Рядом была только ниспосланная богом судьба. Душа моя ждала лишь слова.