История Японии - Эльдар Дейноров

На тот момент Корея была крайне несамостоятельной страной, оставшейся на очень низком уровне развития. Фактически она принадлежала Китаю, будучи вассалом. К тому же, в 1894 г. там разразилось восстание «тонхаков» (что означает «восточное учение»). Мятежники выступали против всего западного — и продавшихся чужеземцам вельмож, японцев, христиан, даже Китая (не иначе, из-за его западного расположения по отношению к Корее, больше было просто не из-за чего). «Тонхаки» были не только социальным, но и религиозным явлением, притом обладали фанатизмом. Иностранные миссии в Сеуле оказались под угрозой, как и во времена Сайго. Было отчего обрадоваться: предлог для войны дадут сами корейцы.

В июле 1894 г. японцы начали «акцию ради защиты граждан и восстановления мира» (теперь это так называется, и в конце XIX века фразеология была весьма схожей). Правда, корейский ван звал на помощь китайцев (они тоже вошли в Корею), о японцах речи не шло. Они «проявили инициативу» сами.

Теперь армия тонхаков и ван заключили мир. Но японцы с китайцами уходить и не подумали. Япония предложила китайской стороне провести в оккупированной стране реформы под общим наблюдением, китайцы отказались, предложив совместно вывести войска. Японцы выставили требование прекращения вассалитета и независимости Кореи.

Японскую сторону поддержала Британия, так будет на протяжении всего первого периода континентальных войн. Англичан окончательно отрезвит лишь потеря Гонконга и Сингапура. Как раз летом 1894 г. был подписан новый договор о торговле, который почти полностью устранял неравноправие.

23 июля японский батальон занял позиции во дворце вана в Сеуле, и тот, как это ни странно, тут же стал очень сговорчивым: отменил договор о вассалитете с Китаем. Теперь «независимые» корейские правители были готовы советоваться с японским посланником по всем вопросам.

Китай такого оборота событий не признал и войска не вывел. Чтобы китайцам было сподручнее действовать побыстрее, японцы атаковали 25 июля два китайских корабля у корейского побережья. Заодно потопили британский транспорт, перевозивший китайских солдат. Действовали четко: англичан спасли, китайцев оставили тонуть.

29 июля начались первые сухопутные бои, а 1 августа Мэйдзи объявил о том, что его страна находится в состоянии войны с благородными целями — добиться независимости Кореи и реформировать «дурное управление». Но решение вступало в силу лишь при коллегиальности — за подписями всех членов кабинета министров. Только после этого императорские посланники по традиции сообщили обо всем происходящем могилам предков Мэйдзи.

Европа предпочла нейтралитет, Япония же не сомневалась в справедливости происходящего и в конечной победе. Страну охватил ура-патриотический подъем, кто-то кончал с собой из-за того, что его не взяли в армию (по крайней мере, так писали в газетах, а разве можно усомниться в печатном слове?) Еще поразительнее другой пример, который приводит А.Н. Мещеряков: «Одиноким кормильцам фронт не грозил. Но чтобы поучаствовать в сражениях, один лейтенант убил свою малолетнюю дочь — потому что с ней некого было оставить. Он помнил о древних заветах самурая, который должен забыть о своем доме, родных и собственном теле».

Как хотелось бы, чтобы это оказалось лишь измышлением японских газетчиков!

Сам император отправился в августе в Хиросиму, откуда отбывали японские транспорты. Его апартаменты были теперь донельзя скромны и обставлены по-спартански. Государь хотел показать, что он разделяет тяготы вместе с солдатами. Увы, то, что в его молодости выглядело подвигом, теперь таковым могло показаться разве что тогдашним японцам. Так и Николай II примерил солдатскую «полную выкладку» в Первую Мировую. Но было и отличие — японская армия стала победительницей.

Парламент (собравшийся в Хиросиме) одобрил военный бюджет, а поэты, перешедшие на военную тематику, прозрачно намекали на создание очередного холма из отрезанных ушей — подобного тому, что сделали самураи Хидэёси. Многотиражные гравюры («нисики-э») передают военный энтузиазм тех лет. Достаточно вспомнить знаменитый «Подвиг горниста», который погиб, не выпустив инструмента из рук. Героями делали теперь не только полководцев, но и солдат. Но все это напоминает понятие «разнарядки»: к примеру, выяснилось, что тот самый горнист вообще не участвовал в бою, а подвиг совершил другой человек. Японские солдаты-победители на батальных «нисики-э» напоминают, несмотря на мундиры, самураев прежних времен, а то и дружину регентши Дзинго. Появилась и весьма характерная для тоталитарного искусства черта — демонизация образа врага.

15 сентября японцы, пройдя но стопам дона Антонио, взяли Пхеньян, 22 ноября — Люйшунькоу, город, который более известен под иным названием — Порт-Артур.

Нынешние потомки самураев не слишком далеко ушли от предков, и отрезанные уши, видимо, были более чем поэтической метафорой: в Порт-Артуре началась резня. Сообщила об этом «Таймс». Но как раз в то время японцы открыли столь знакомый нам принцип информационной войны и зачистки информационного пространства: проще говоря, агентство «Рейтер» и некоторые американские СМИ сообщили об ином (как можно догадаться, информацию они предавали не по соображениям бескорыстного журналистского рыцарства). Ну, а японские журналисты заявили об еще более явных вещах: видите ли, китайские солдаты переоделись в гражданское, готовясь то ли к партизанской войне, то ли к терактам против освободителей. Вот и пришлось перебить этих «бешеных собак». (И перебили — 60 000 человек).

«Освободители» даже не брали пленных. Впрочем, впоследствии отношение к японцам, попавшим в плен, в самой Японии вряд ли будет намного лучше, чем в сталинском СССР.

Военные корреспонденты врали, как могли, в Японии стали популярными папиросы «Герой» (почти по Оруэллу, только в «1984» товары назывались «Победа»), японские писатели не отставали в славословиях. А китайцы отступали, хотя и в храме Ясукуни появлялись все новые и новые поминальные таблички…

Пока мужчины были на фронте, женщины работали на фабриках. Работали на износ — по 14–16 часов в день, а зарплата и проживание оказались схожими с содержанием заключенных. В основном, туда шли девушки из полуголодных регионов, оттуда же пополнялся и «персонал» публичных домов. Процветание текстильной промышленности Японии было омыто слезами и кровью, как и военные успехи.