Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

– Это от твоего отца, – сказал Марк. – Могла бы распечатать, если угодно.

Аполлодора покачала головой:

– Я слишком разволновалась. Прочти его сам, муж мой, и скажи, о чем там говорится.

Послание пришло из Дамаска, где Аполлодор жил уже несколько месяцев. Формально Адриан не изгонял его из Рима, но императорский указ, предписавший скульптору занять неопределенную должность в родном городе, почти равнялся ссылке. Аполлодор не хотел возвращаться в Дамаск. Но Адриан официально объявил, что нуждается в опытном строителе для руководства восстановлением римского гарнизона, хотя должность была откровенным наказанием.

В письме Аполлодор не жаловался и не высказывал никаких мыслей, которые напоминали бы критику императора. Возможно, подумал Марк, изгнание научило-таки тестя осторожнее выбирать слова. Пропустив формальности, Марк добрался до сути и прочел Аполлодоре главное:

– «Ты знаешь, как мне хочется вернуться в Рим к работе над статуей Луны и в полной мере послужить императору в любом ином замысле, какой придется ему по душе. В итоге, используя свободное время – которого у меня здесь прискорбно много, – я написал трактат об осадных машинах. Работу я посвятил императору и послал ему первый экземпляр, присовокупив выражение надежды на одобрение сего скромного вклада в военное искусство. Прошло уже несколько месяцев, но он не ответил. Я буду признателен, зять мой, если ты уведомишь меня, получил ли император послание и что он о нем думает…»

Марк просмотрел последнюю часть письма. Аполлодор описал песчаную бурю, которая пронеслась через город; отпустил пару раздраженных замечаний о дамасской кухне («козлятина, козлятина и снова козлятина») и отметил, что в округе вновь вспыхнули чинимые евреями беспорядки. К письму был приложен пергамент, на котором Аполлодор начертил последний вариант статуи Луны.

– Бедный отец, – сказала Аполлодора. – Он так несчастен.

– Он такого не говорит.

– Потому что боится. Это печальнее всего.

Марку пришлось согласиться. Тщеславие и напыщенность тестя бывали невыносимы, но Марку было горько видеть, как некогда гордый человек опустился до уровня опального слуги, отчаянно желающего вернуть расположение императора.

– Что за второе письмо?

Аполлодора протянула свиток. На нем стояла красная императорская печать, а пергамент отличался высоким качеством: Адриан всегда использовал такой, отправляя корреспонденцию Марку, а писал он весьма часто, прибегая к услугам новой имперской почты, работающей намного расторопнее и надежнее прежней разрозненной системы посыльных.

Марк сломал печать и развернул свиток. Письмо прибыло с далекого северного аванпоста в Британии. Он быстро пробежал строки глазами, ища упоминание о тесте, но ничего не обнаружил.

Адриан, как обычно, справлялся о строительстве храма и давал чрезвычайно подробные указания насчет работ. Далее он описывал свою поездку по Галлии и Британии, в ходе которой познакомился с ранее неизвестными ему легионами. Адриан наслаждался репутацией своего человека среди солдат, способного терпеть лишения наравне с войсками; подобно Траяну, он не боялся спать на земле, выдерживал многодневные переходы, форсировал реки и поднимался в горы. К письму он присовокупил несколько набросков массивной стены, которая пересечет Британский остров в самом узком месте. Для обслуживания укрепленной стены предполагалось собрать как минимум пятнадцать тысяч помощников со всей империи.

– Стена, пересекающая Британию? – произнесла Аполлодора, заглядывая Марку через плечо и всматриваясь в рисунки. Пренебрежительный тон до странного напоминал отцовский. – Траян не построил бы стену. Он захватил бы всю территорию.

– Если только у варваров есть чем поживиться, – отозвался Марк.

Стена выражала всю суть новой пограничной политики императора. Адриан считал, что завоевывать больше нечего – разве что западные провинции Парфии, которые Траян ненадолго занял, но не сумел обуздать. При Адриане начало формироваться общее мнение, что империя достигла естественного предела; в диких и нищих краях за границами государства было нечего грабить, зато ворья водилось хоть отбавляй. Адриан поставил целью не покорять варварские народы, а отгородиться от них. Его задача заключалась в сохранении мира и благополучия внутри существующих границ империи.

Под конец Адриан мельком упомянул, что избавился от своего личного секретаря Светония, который вернется в Рим и заживет как частное лицо. Марк прочел вслух:

– «Я сознаю, что ты находился в дружеских отношениях с упомянутым гражданином, а потому сообщаю новость сам. До тебя, несомненно, дойдут слухи о причинах его увольнения. Факт заключается в том, что человек сей вступил в неподобающие профессиональные отношения с императрицей».

– Что это значит, во имя Аида? – спросила Аполлодора.

– Придворные интриги, – пояснил Марк. – У Сабины свой двор, а у Адриана – свой, и, когда отношения между супругами становятся напряженными, челядь подчас попадает в неловкое положение. Все, кто чересчур приближен к Сабине, рискуют быть уволенными Адрианом. Подозреваю, именно так и случилось со Светонием.

– Сперва мой отец, теперь Светоний, да и других примеров хватает. Людям ломают жизнь за неосторожное слово или косой взгляд на императора.

– Не думаю, что жизнь Светония сломана, – сказал Марк. – Ведь он возвращается в Рим? Наконец найдется время закончить историю, которую он мечтал написать, – о первых цезарях.

Аполлодора уныло уставилась на письмо:

– Значит, ни слова ни об отце, ни о его трактате?

– Боюсь, что нет.

– Муж мой, а вдруг ты поссоришься с императором?

Марк шумно выдохнул:

– Я приложу все усилия, чтобы подобного не случилось.

Ему хотелось сказать, что бояться нечего, но Адриан, приходилось признать, мог быть жестоким и даже мелочным. Марк говорил себе, что бывали времена гораздо хуже. Если не принимать в расчет немногочисленных казней в начале правления, Адриан держал слово не убивать сенаторов, а его наказания отличались мягкостью по сравнению со зверствами некоторых его предшественников. Когда Марк вспоминал отцовские рассказы о временах Домициана, который выставил Луция Пинария против льва и чьим любимым методом допроса являлось прижигание гениталий, правление Траяна и Адриана представлялось великодушным.

И все-таки Марк остро сознавал, что находится в полном подчинении у императора. В государстве, где власть абсолютна и принадлежит одному, пусть даже самому просвещенному человеку, любой другой всецело зависит от его милости. Марк испытал внезапную тревогу, подумав, как высоко взлетел и сколького может лишиться. Он успокоил себя тем, что дотронулся до фасинума и вспомнил о безымянном боге из сновидений.

Его отсутствующий взгляд упал на стоящего близ амфитеатра и ослепительно сверкающего Колосса. Марк снова посмотрел на изображение статуи Луны в письме Аполлодора, а после – на отведенное ей место по соседству. Как он ни тщился, ему так и не удалось вообразить фигуру, возвышающуюся над головой; он видел только пустое небо. Шедевр и высшее достижение Аполлодора, памятник на века, – будет ли он построен?