Ратоборцы - Алексей Югов

– А знал ли ты, что, будь это даже простой погонщик овец, ты за убийство его все равно подлежал бы смерти?

– Знал, – отвечал Настасьин.

Воцарилось молчание. Затем снова заговорил Берке.

– Ты юн, – сказал он, – и вся жизнь твоя впереди. Но я вижу, ты не показываешь на своем лице страха смерти. Быть может, ты на господина своего уповаешь – на князя Александра, что он вымолит у меня твою жизнь? Так знай же, что уши мои были бы закрыты для его слов. Да и закон наш не оставляет времени для его мольбы. Ты этой же ночью должен умереть, говорю тебе это, чтобы ты в душе своей не питал ложных надежд!

Настасьин в ответ презрительно усмехнулся.

Берке угрюмо проговорил что-то по-татарски.

Стража, что привела Настасьина, уже приготовилась снова скрутить ему руки за спиной и вывести из шатра по первому мановению хана. Но Берке решил иначе.

– Слушай ты, вместивший в себе дерзость юных и мудрость старейших! – сказал старый хан, и голос его был полон волнения. – Я говорю тебе это, я, повелевающий сорока народами! В моей руке законы и царства. Слово мое – закон законов! Я могу даровать тебе жизнь. Мало этого! Я поставлю тебя столь высоко, что и вельможи мои будут страшиться твоего гнева и станут всячески ублажать тебя и класть к ногам твоим подарки! Оставь князя Александра!.. Над ним тяготеет судьба!.. Своими познаниями в болезнях ты заслуживаешь лучшей участи. Моим лекарем стань! И рука моя будет для тебя седалищем сокола. Я буду держать тебя возле моего сердца. Ты из одной чаши будешь со мной пить, из одного котла есть!..

Презрением и гневом сверкнули глаза юноши.

– А я брезгую, хан, из одной чаши с тобой пить, из одного котла есть! – воскликнул гордо Григорий Настасьин. – Ты кровопивец, ты кровь человеческую пьешь!

Он выпрямился и с презрением плюнул в сторону хана. Грудь его бурно дышала. Лицо пламенело.

Все, кто был в шатре, застыли от ужаса.

Берке в ярости привстал было, как бы готовясь ударить юношу кривым ножом, выхваченным из-за пояса халата. Но вслед за тем он отшатнулся, лицо его исказилось подавляемым гневом, и он произнес:

– Было бы вопреки разуму, если бы я своей рукой укоротил часы мучений, которые ты проведешь сегодня в ожидании неотвратимой смерти!.. Знай же: тебе уже не увидеть, как взойдет солнце!

Юноша вскинул голову:

– Я не увижу – народ мой увидит!

…Эта ночь была последней в жизни Настасьина.

Князь лежал, закинув руки под голову, тяжело дыша и вперяя очи во тьму.

Александру сильно недужилось.

С ним в шатре пребывал теперь неотлучно Михаила Пинещинич. Новгородец то и дело подходил к постели князя и спрашивал: не подать ли ему чего? Может быть, снегу набрать в ведро да холодную тряпицу поприкладывать к голове – жар отымает?!

– Спи ты, пожалуйста!.. Пройдет!.. – трудно и досадуя ответствовал князь.

Новгородец тяжело вздыхал…

Неладное творилось с Ярославичем: он чувствовал нарастающий жар, бред, понимал, что это болезнь, и не мог никак отделаться от чувства, будто пылающее жаром лихорадки тело его стало необъятно огромным… Шатер чудился ему как бы огромным, обитым кошмою гробом, в который велено было ему лечь, дабы примерить – по росту ли? Слова кружились все одни и те же:

«Гроб!.. Крышка пришлась. Как на Святогора. Не выйду… Гроб…»

Князь всю ночь не смежал очей. Под утро забылся. Солнце принесло облегченье. Взор стал снова ясен и тверд.

К полудню князю и вовсе полегчало. Он встал, обулся в легкие валенки, чтобы не дуло в ноги, поразмялся сперва по шатру и, откушав, сел за работу – за разбор грамот и донесений, а потом стал диктовать письма и распоряженья на Русь.

Посланный от хана Елдегай известил Невского, что ему надлежит явиться сегодня на прощальную аудиенцию к хану…

Срочно велено было готовить прощальные дары хану Берке и Елдегаю и достойные подарки четырем ханшам: тем, которые пребывали на точке полного уваженья; каждая получила по кафтану из черных соболей, а Тахтагань-хатунь – зимний халат из выдры и такую же шапку.

Михаила Пинещинич чуть не заплакал, видя, что этакое добро уходит из русской пушной казны – и на кого же!..

– Стоят они, суки, того! – сказал он. – По собачьему бы им полушубку подарить, да и за глаза довольно!

Невский похлопал его по плечу.

– Радуйся, Михаила, что живыми отпускают, – сказал он. – Давай-ка собирай ребят в путь-дорогу!.. Ведь на Русь едем! – сказал он бодро, стараясь придать радости окружающим.

Сам он не очень-то верил в добрые намеренья Берке. Знал он татар. Однако опасенья Невского оказались на сей раз напрасными. Правда, не обошлось без многозначительного назидательного велеречия, однако в целом прощальная аудиенция была весьма благодушной.

– Ну, Искандер, – сказал, вздохнув, Берке, – сегодня расстаемся. Не уноси в сердце своем зла против меня и против благословенных орд моих. Я мог бы утопить и тебя, и народ твой в море тленья. Ты знаешь: ночью у меня огней столько, сколько звезд. Я мог бы поднять на тебя сто тем[40]воинов. Ибо я управляю народом, который с большими трудами собрали отцы и деды мои… Я мог бы поступить с тобою, как поступаю с волосом в глазу или как с занозою. Вспомни, когда ты приехал, то еще не успела осесть пыль крамолы твоей. Но ты хорошо сделал, что приехал и дал объяснения!.. Ты оберег народ твой!.. Да и сам выносишь ныне ногу свою на берег спасенья… Я радостный отпускаю тебя: могущество руки моей возросло. Ты знаешь сам, что войска презренного Хулагу и сына его Абака и с ними войско картвелов уничтожены мною и рассеяны.

И еще многое, в этом духе, говорил хан, отпуская Ярославича. Что ж оставалось отвечать Александру на это? Ярославич склонил голову и во всеуслышанье ответил по-монгольски:

– Было бы далеко от здравого смысла пытаться противостать обвалу горы и приливу моря!..

И все присутствующие одобрили мудрое слово великого князя русских…

…Вечером того ж самого дня Берке, с глазу на глаз, грозил своему медику Тогрулу:

– Смотри же!.. Если только он доберется до Новгорода, то я велю зашить тебя в шкуру волка и затравить собаками!..

Медик смиренно поклонился.

– Нет, государь, – отвечал он. – Александр-князь успеет отъехать от черты благословенных орд твоих не далее, чем покойный отец его – от Каракорума!..

Новый приступ недуга, вызванного ордынской отравой, едва не свалил Александра в Нижнем Новгороде. Однако князь превозмог болезнь и продолжил путь свой. Был ноябрь. Волга не стала еще. Но снегу по берегам было уже много, установился санный путь, и князю легче было ехать полозом, в закрытом возке…