Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую - Маргарет Макмиллан

Германия также была оскорблена тем, как было обставлено это объявление об аннексии: кайзер понял, что Эренталь вел с Россией нечестную игру, и выразил недовольство тем, что узнал эту новость из газет. Много лет прослуживший послом Австро-Венгрии в Германии граф Ладислав Сечени был вынужден нанести визит Вильгельму в его охотничьем поместье в Восточной Пруссии, чтобы попытаться сгладить ситуацию. После многочасового путешествия в поезде незадачливого Сечени увез, по его словам, «великолепный императорский автомобиль», который его ожидал[1179]. Вильгельм был небезосновательно озабочен тем, что Германия рискует утратить свое влияние в Константинополе, которое она тщательно наращивала в предшествующие годы. Он также понимал, что Эренталь излишне охладил отношение России к Австро-Венгрии, когда Двойственный союз все еще надеялся на ее отделение от Антанты[1180]. Однако в конечном счете немцы поняли, что у них нет иного выбора, кроме как поддержать своего главного союзника. Это была дилемма, с которой они вновь столкнутся в 1914 г.

В самой Австро-Венгрии реакция была неоднозначная. В то время как правительство Венгрии приветствовало увеличение территории, оно ясно дало понять, что не примет третьего – славянского – партнера в Дуалистическую монархию. В результате статус Боснии и Герцеговины должен был оставаться, по выражению одного венгерского политика, «плавающим, как гроб Магомета, в воздухе» под управлением министра финансов Объединенного кабинета министров в Вене[1181]. Южные славяне, проживавшие в самой империи, политическая активность которых росла, отнеслись к аннексии равнодушно. Складывающаяся хорвато-сербская коалиция в парламенте Хорватии открыто возражала против нее. Губернатор Хорватии арестовал около пятидесяти депутатов и обвинил их в государственной измене. Последовавший суд был пародией: предвзятые судьи, шаткие или сфальсифицированные доказательства и обвинительный приговор, который пришлось опровергать. «Этот суд был первым плодом политики аннексии, – написала ведущая венгерская газета. – Все и вся на нем было политикой»[1182]. Фальсификация также сыграла роль на другом сенсационном суде в тот же период. Доктор Генрих Фридъюнг – главный национальный историк и политический деятель – опубликовал статьи, в которых утверждал, что у него есть доказательства того, что основные южнославянские политические лидеры в Австро-Венгрии были на жалованье у Сербии. Оказалось, что документы были очень кстати предоставлены (и сфабрикованы) министерством иностранных дел Дуалистической монархии. Оба суда стали позором для правительства, и особенно Эренталя, и послужили дальнейшему отдалению южных славян империи.

Однако среди правящих классов Австро-Венгрии царило ликование при вести об аннексии. «Мы еще раз показали Европе, что все еще великая держава! – написал Франц-Фердинанд Эренталю. – Очень хорошо!» Он посоветовал Эренталю показать новым провинциям железный кулак и встречать любые попытки Сербии послать своих агитаторов пулями или парочкой показательных казней. А с любыми враждебными реакциями других стран, как был уверен эрцгерцог, можно справиться. «Гнев Англии дорого стоит, но толстяк Эдди уже утешился несколькими бутылками шампанского и компанией нескольких, с позволения сказать, дам»[1183].

Но не все решалось так просто. В министерстве иностранных дел Великобритании к этому моменту возникли подозрения в отношении Германии и Двойственного союза. Англичан также рассердило то, что Австро-Венгрия обошла международные соглашения по Балканам, и обеспокоило воздействие, которое это окажет на Османскую империю. Правительство либералов одобряло действия младотурок и не хотело, чтобы их усилия подрывались. И если Османская империя дойдет до развала, то интересы Великобритании в Восточном Средиземноморье окажутся под угрозой. Политика Великобритании в рамках этого кризиса состояла в том, чтобы балансировать между поддержкой Османской империи, противодействием влиянию там Германии и Австро-Венгрии и сохранением как можно лучших отношений с Россией, при этом не содействуя изменениям к соглашениям по черноморским проливам, которых добивались русские. (В конечном счете англичане предложили открыть проливы для военных кораблей всех стран, что, конечно, было самым последним, чего хотели русские.)[1184]

С точки зрения Великобритании, кризис наступил в плохое время. Паника перед военно-морским вторжением Германии была в полном разгаре (по словам одного из завсегдатаев задней скамьи в парламенте, он знал наверняка, что немецкие шпионы спрятали в центре Лондона 50 тыс. винтовок Маузера и 7 млн обойм боеприпасов)[1185], и от правительства потребовали увеличить расходы на английский военно-морской флот. В конце октября в «Дейли телеграф» было опубликовано знаменитое интервью с кайзером, в котором Вильгельм обвинял правительство Великобритании в плохих отношениях между Германией и Великобританией, что еще больше настроило общественное мнение в стране против Германии. Как заметил Грей британскому послу в Берлине: «Сейчас не тот момент, когда любая страна может спокойно высекать искры»[1186]. Напряженности добавил серьезный кризис в отношениях Франции и Германии, начавшийся из-за трех немецких дезертиров из Французского иностранного легиона в Северной Африке. 25 сентября французы схватили дезертиров, которым помогал немецкий консул в Касабланке. Правительство Германии немедленно потребовало извинений. Как все чаще случалось в те годы, возникли разговоры о войне. К ноябрю того года правительство Великобритании серьезно обсуждало, что ему делать в случае начала военных действий между Францией и Германией[1187]. К счастью, вопрос был решен, когда обе стороны договорились обратиться в арбитражный суд.

В добавление к инциденту в Касабланке французы были заняты внутренними делами – нарастанием воинственности среди рабочего класса и нового агрессивного национализма «справа». Последнее, чего хотела Франция, – это оказаться втянутой в ссору на Балканах, где интересы ее были невелики. Подобно Великобритании она также предпочитала видеть стабильную Османскую империю и мирные Балканы. Французские инвесторы владели 70–80 % объединенного долга Османской империи, Сербии и Болгарии[1188]. Тем не менее, хотя тогдашний министр иностранных дел Стефан Пишон не любил Россию и ему не нравился союз с ней, он признавал, что у Франции нет выбора, кроме как поддержать своего союзника. Так что Франция осудила аннексию и поддержала предложение России созвать международную конференцию. В частном порядке французы дали русским понять, что Франция надеется на сотрудничество с Великобританией в вопросе о черноморских проливах и – так как кризис углублялся – подталкивала русских к поиску разумного и мирного решения[1189].