Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий - Венди З. Голдман

В 1934 году партия преодолела социальный и экономический кризис и обеспечила надежную базу для дальнейшего развития. Этот успех был свидетельством глубокой приверженности рабочего класса великим идеалам социализма. Информаторы сообщали о повсеместном проявлении недовольства и горечи, но нигде в архивах не было найдено их отчетов, в которых бы говорилось, что рабочие надеются вернуть к власти знать и капиталистов. Но победа партии досталась стране высокой ценой. Поставленные первым пятилетним планом цели — снижение цен и повышение уровня оплаты труда — основывались на далеких от реальности производственных планах, реализация этих спровоцировала дестабилизацию в обществе и вызвала яростное сопротивление коллективизации. Хотя в 1934 году экономика начала стабилизироваться, рабочие все более критично воспринимали лозунги индустриализации, которая доставалась им слишком дорогой ценой. Рабочие — члены партии и профсоюзные активисты — не одобряли линию партии. Вынужденные выбирать между рабочим классом и политикой партии, многие из них испытывали кризис доверия. Как могли они одобрять коллективные договоры, которые не давали никаких преимуществ рабочим, а займы уменьшали их скудные зарплаты? Даже убежденных поборников социализма ужасала настойчивая и лживая демонстрация партией массовой поддержки рабочих. Профсоюзные завкомы, которые когда-то действенно и энергично отстаивали интересы рабочих, теперь занимались только тем, что принимали в профсоюз новых членов, организовывали собрания с заранее утвержденными повестками дня и ожидаемым результатом.

Партийные лидеры были осведомлены о глубоком недовольстве в рабочей среде. Официальные представители и информаторы (добровольные и состоявшие на службе), а также профсоюзные и партийные активисты регулярно проводили обследование настроений рабочих по различным вопросам.^[14] Одни отчеты не содержали персональных сведений и служили в основном для информирования партийного руководства об отношении рабочих к новой политике. Однако в других случаях информаторы заботливо указывали имена рабочих, выражавших свое мнение, род занятий, цех, в котором они работали, и завод. Так называемые антисоветские высказывания служили поводом для изучения прошлого рабочего, что иногда вело к потере работы, исключению из профсоюзов, лишению жилья и даже аресту.^[15] В начале 1930-х годов рабочие говорили довольно открыто, но, несомненно, они становились более осторожными, поскольку знали, какие последствия могут их ждать. Не имевшие паспортов или те, у кого было сомнительное прошлое, находились в особой опасности. Безусловно, они молчали из чувства страха.

На местах рабочие-партийцы и профсоюзные активисты переживали мучительные для них сомнения в правильности политики партии, они отдалялись от более привилегированного, лучше оплачиваемого и обеспеченного руководства. Бывшие оппозиционеры, занимавшие руководящие посты, недовольно роптали, однако они не имели поддержки в рабочей среде. Все еще работавшие на предприятиях бывшие оппозиционеры критиковали политику партии, однако их пугали антисоветские настроения выходцев из деревни и других рабочих, они не предлагали рабочим организованной альтернативы сталинской политике. Руководители партии, озабоченные реализацией планов индустриализации и недовольством рабочих, осознавали, что поддержка партийного курса со стороны рабочего класса ослабляется, а в рядах партии растут сомнения, распространяются, пока еще скрываемые и глухие, критические настроения. Хотя рабочие широко поддерживали социализм, партийное руководство не было уверено в этой поддержке. Партия с трудом пережила бурную социальную и экономическую трансформацию. В ВКП(б) — как в руководстве, так и среди рядовых членов — было много скептиков. Ее социальная основа была разрушена. И что важнее всего — напряженность и трудности в промышленности все еще не были преодолены.

От рабочих поступало большое количество жалоб, но они не удовлетворялись.

Михаил Александрович Панин горняк шахты Донецкого рудоуправления с двадцатидевятилетним стажем работы, доброволец Красной армии в 1933 году в разгар голода описал свое положение в письме в Народный комиссариат труда. Он рассказал, что рабочие не получали зарплату более двух месяцев, и что это было обычным явлением для руководства, которое искусственно создавало голод. Продовольственный паек был сокращен, и за последний месяц многие семьи не получили ничего, кроме хлеба. Несмотря на многочисленные предложения горняков руководству просеивать муку, хлеб был с мякиной. Шахтеры начали пухнуть от голода. Двенадцать его товарищей, шахтеров, лежали в больнице. Лошади, слишком оголодавшие, чтобы тащить нагруженные вагоны, пали на ходу. Откатка угля в самых глубоких отсеках шахты прекратилась, в результате сократилось производство. Доведенные до отчаянного положения шахтеры, изрубили и съели мертвых лошадей. Панин спрашивал: «Неужели мы, рабочие, добивались того, чтобы влачить такое существование и растаскивать падаль, выброшенную из рудничных конюшен, которая была тоже ни чем иным как умышленной незаготовкой фуража»? Он писал: «Стало невтерпеж смотреть на всю проводимую узурпаторщину местными работниками. Я решил написать это заявление. Надеюсь, товарищи члены бюро, вы рассмотрите это заявление и пришлете людей проверить факты и вместе с ними ликвидируете ненормальности».

^{Фото 1. Завод «Серп и молот», 1935 г. (по разрешению РГАКФД)}

^{Фото 2. Завод «Серп и молот», 1935 г. (по разрешению РГАКФД)}