Тайный год - Михаил Гиголашвили

…Он проснулся от плечевой боли. Один, в телеге посреди поля. Куда его занесло?.. Пасмурно. Холодно. Серо. Небо отёчное, залубеневшее, выпуклое. Лоснится, словно от наледи. Звёзды налиты тусклым светом, лик луны размыт. Иногда небо с шипением ощеривается в кривой гримасе, безмолвные слепые молнии ниспадают зигзагами на землю, следом катится невидимый гром.

Слышит шорохи и шумы. Исподтишка оглядывается. В степи, куда достигает глаз, стоят повозки с поникшими людьми: иные спят, другие в задумчивости головы свесили. И у всех левое плечо обнажено. Что за напасть? Кого ждём? Зачем тут? Куда? Откуда? Лагерь походный, что ли? Война? Беглецы? Пленные? И главное – у всех лица как будто знакомые, но не вспомнить кто. И шёпот наползает:

– Кого ждём?

– Господаря… Князя…

– Самого… Владыку…

– Велено ждать…

А, верно, митрополита ждут! Ну, велено – будем ждать: видно, владыка сей поход должен благословить, а в церкви задержался…

Хотя какое там – поход! На телегах – разный голимый люд: и дети, и бабы, и пащенки. Даже старики со старухами, свои хилые плечи оголив, на повозках словно дрова свалены. Все ждут, понурившись. Нет, тут не поход. Тут другое.

Надвинул шапку, скосил глаза – и у него плечо оголено! Рукав шубейки оторван, рядом валяется! Кто оторвал, кто посмел, когда?

Вдруг шорохи отовсюду:

– Идут!

– Тише, тише!

– Не смотреть туда!

Украдкой, из-под шапки, оглядывается.

Видит: мерным шагом меж повозок петляют две фигуры. Одна – в драной, рваной грязно-серой хламиде, под башлыком лица не видно. Другая – при полном виде: блёсткая кольчуга, шлем с забралом, стальные рукавицы, меч до земли.

Хламидник идёт первым и меткими тычками чем-то шлёпает по обнажённым плечам: вот того хлопнул, этого тукнул, а того не тронул, а те колымаги вообще обошёл стороной. Кольчужник следом спешит, что-то у себя в свитке отмечая.

И тихо кругом. Никто голов не поворачивает, туда не смотрит, звуков не издаёт, будто покойник в дому: лишь краткие вскрики клеймёных, шорохи одёжи, поскрип телег, карканье ворон.

Притаившись, краем глаза замечает, что хламидник не просто шлёпает по плечам, а каким-то клеймом печати ставит. Вот оно что! Метит для чего-то? Господи! Но кто это?

Вот они ближе, ближе… Втянул голову в плечи, замер.

Свисты и шорохи, что-то жгуче-горячее примкнуло к плечу. Неведомое слово произнесено. Едким запахом обдало – и всё, ушли дальше, только на спине у кольчужника огромные крыла сложились в дрожащий серый бугор.

Крылья? Шлем? Золотая кольчуга? Неужели?

Стал украдкой выворачивать голову: на плече – кровянистый отпечаток, словно сапогом с красной грязью на подошве заехали. Принялся рукавом тереть печать, но она не стиралась – наоборот, стала ярче набухать алым и жечься. Плеснул на плечо из баклаги, но вода, попадая на печать, шипела и сворачивалась в кровяные катышки, отчего сильнее засмердело сулемой, серой и горелым мясом.

…Очнулся от боли в плече. Господи, что привиделось? Что это было? Такой страшный запах может быть только у спадшего архангела Денницы!.. А за ним следом шёл его брат, архангел Михаил – кто ещё осмелится на близость к сатане? Да, архангел Михаил остался под Богом, но братскую любовь к отпаденцу Деннице блюдёт, не трогает пока брата, а лишь следует за ним, имена его жертв записывая, чтобы донести их до Господа. «Грозный архангел Михаил – сыскарь Бога, противоядник сатаны! Его и любить, и бояться надо – он не разбирает, вор ли ты или праведный отшельник, он карает за милую душу, да не только кого одного, а целые города или даже страны, буде ему таково Господом велено!» – учил в детстве Мисаил Сукин.

«Но что сия печать значит? Кого удостоил ею падший ангел? И я при чём?»

Скинув кроля, привычно гревшего ему пах, крикнул Прошку, велел рассмотреть – нет ли чего на плече?

Полусонный слуга, хлопая глазами, глянул:

– Чему там быть? Крылья не выросли! Красновато чуть… Отлежал или прыщ ломится.

– Воду греть! Паровую готовь!

Пока слуга шуровал в мыленке, приходил в себя после нелепого сна, скидывая его паутину, озирая предстоящий день и радуясь, что вчера сошла с души гроздь невзгод – во всём поползун, жалкий человече Бомелий виновен оказался!

Надо бы у слуги Пака спросить поподробнее – кто Бомелию этот клочок чертами и резами исписал? Небось, какой-нибудь поп-пьянчуга за полштофа нацарапал – долго ли? Не владыка ли Никодим постарался? С него станет! Последнее время волком смотрит за то, что я его доход и кошт урезал. Допросить Никодима! И как же быстро Бомелий соображает! Откуда он знал, что Арапышев шишигу привезёт?

Но хуже всего, что проклятому Бомелию все мои телесные и душевные раны и недуги известны. Да что поделать? Раны для веры – главное богатство, они не дают человеку стать нехристем! Раны надо беречь, лелеять, бередить, чтоб не заросли, не закрылись, не дали забыть о Боге и о страждущих братьях мира сего. Как на Голгофе кровь Христа, пролитая на могилу Адама, смыла с праотца и его потомства первородный грех, так раны и муки смывают с души всяческое зло, въедаясь до сердцевины твоей души и очищая её, как скребок лекаря скоблит рану от гноя. Ведь ежели у тебя самого всё болит и скрежещет внутри – то ты избавления жаждешь, а не чужих мук, укрытия от своей невзгоды ищешь, а не козни врагам строишь – не до этого. Гвоздь из своего ока вырвать пытаешься, а не в чужую глазницу штырь вбить! Посему муки – колыбель добра! Алчущие – да обрящут! А Бомелий – моя самоизмышлённая пагуба, и больше ничего! Сам приручил, сам и избавлюсь!