Сезанн. Жизнь - Алекс Данчев

Причина того, что мы не можем построить иерархию цивилизаций или говорить о прогрессе – будь то в живописи или в любой другой важной для нас области, – состоит не в том, что нам мешает какой-то злой рок; дело, скорее, в том, что самая первая картина в каком-то смысле проложила себе самую длинную дорогу в будущее. Если даже ни одна картина не станет той самой картиной, если ни одна работа никогда не будет закончена, все равно каждое творение меняется, преображается, озаряется, углубляется, утверждается, возвышается, заново создает и предвосхищает все остальные. Произведения не представляют собой сформировавшиеся объекты не только потому, что они не вечны, как и все остальное; дело также в том, что почти вся их жизнь еще впереди^{1087}.

Его произведения поселились в нашем сознании. Его влияние на наш мир и наше понимание мира сравнимо с влиянием Маркса или Фрейда. В «Источниках себя» Чарльз Тейлор писал, что Сезанн «нашел выражение смысловых форм и отношений, которые лежат в основе нашего обычного восприятия, когда они возникают и перенимают форму материальных вещей. Для этого ему пришлось изобрести новый язык, отказаться от линейной и воздушной перспективы и строить пространственные отношения с помощью градаций цвета. Он „ухватывает и превращает в видимые объекты то, что без него осталось бы замуровано в отдельной реальности каждого сознания: пульсации образов, составляющие суть вещей“»^{1088}.

Сезанн меняет жизни людей.

Под его влиянием Робер Брессон бросил живопись и занялся кинематографом. «С живописью покончено, – заявил он в интервью в 1996 году. – Больше не к чему стремиться. Не после Пикассо, а после Сезанна. Он дошел до грани возможного»^{1089}. Тогда же побывав на ретроспективе в галерее Тейт, посвященной столетнему юбилею первой персональной выставки Сезанна, Люсьен Фрейд сказал, что больше всего его поразила «способность Сезанна делать то, что я считал невозможным. Это обнадеживает». Три года спустя Фрейд сам приобрел небольшого «сезанна», изображение борделя под названием «Неаполитанский полдень» (1876–1877), и начал работу над собственным, более масштабным вариантом этой картины, который он назвал «По мотивам Сезанна» (2000)^{1090}. Как и Сезанн, он заявил о намерении заниматься живописью до самой смерти. Так он и поступал до 2011 года.

Р. Б. Китай учился у Сезанна упорству. Для него Сезанн был Человеком. «Когда вы влюбляетесь в одного человека и превозносите его над всеми, такая любовь предъявляет к вам особые требования. Этот загадочный вид любви к Сезанну выделяет меня. Один мудрец сказал, что художники создают своих предшественников. Ничто в искусстве, кроме трех романов Кафки, не поражает меня сильнее, чем три последних больших варианта „Купальщиков“ Сезанна. Обе эти трилогии на момент смерти авторов были незаконченными/законченными. Уроки Сезанна кажутся мне вечными, всеохватными, как, например, наследие Шекспира или Бетховена»^{1091}. Мы никогда не насытимся Сезанном. Мне кажется, это наивысшая похвала из возможных.

Вклейка

1. Автопортрет. 1862–1864

2. Автопортрет. Ок. 1866

3. Автопортрет на розовом фоне. Ок. 1875

4. Автопортрет в белом колпаке. 1881–1882

5. Автопортрет в берете. 1898–1900

6. Автопортрет на фоне пейзажа. Ок. 1875

7. Автопортрет. Ок. 1877

8. Автопортрет. 1878–1880