Борис Годунов. Трагедия о добром царе - Вячеслав Козляков

В рассказе из старого путеводителя немало исторических несуразностей, благополучно воспроизводящихся и сегодня в популярной литературе. Если предположить, что Чет жил во второй половине XIII века (ранее Александра и Дмитрия Зерна), то чем объяснить выезд на Русь одного из татарских правителей, да еще смену им веры? Прецеденты такого рода, кажется, были, в частности, в истории церкви известен выезд Петра, царевича Ордынского, племянника хана Берке, относящийся ко временам Александра Невского и ростовского епископа Кирилла (впоследствии Петр, царевич Ордынский, был причислен к лику святых). Однако и о нем, как и о Захарии, летописи не упоминают. Смысл таких историй, видимо, состоял в провозглашении торжества православия над верою ордынцев, когда те переходили на службу русским князьям (что за вера была у них, источники умалчивают, хотя известно, что в то время ислам еще не стал господствующей религией в Орде). Еще в конце XIV века выезд и крещение трех знатных татар воспринимались, по словам новгородской летописи, как «диво чюдное»^[95]. «Мурзу Чета», явившегося на службу Ивану Калите, не могли не заметить, а его почему-то долгое время помнили в своем роду только Сабуровы и Годуновы. Сам мотив выезда Захария Чета к Ивану Калите в 1330 году не ясен: ведь Орда в этот момент, при хане Узбеке, была сильна как никогда, а что мог сулить татарскому мурзе переход на службу к даннику? Кем бы ни был Чет (даже если он носил другое, защищавшее от сглаза, табуированное имя), понятно только одно: Сабуровым и Годуновым, по примеру других родов, было выгодно украсить начальную историю своего клана выездом знатного предка — «князя» Большой Орды. Не исключено, что в творческом развитии легенды поучаствовала и братия Ипатьевского монастыря. В 1530–1540-х годах, по обоснованному предположению И. А. Голубцова, в монастыре переписали, а точнее подделали древнюю грамоту Константина Дмитриевича Шеи (сына Дмитрия Зерна), приложив к ней новоизготовленную печать^[96]. Не тогда ли в Костроме, страдавшей от набегов казанских татар, появилась и выгодная монастырю легенда о крещеном татарском мурзе Захарии как основателе обители? В общем же, как писал С. Б. Веселовский, «легенда о выезде Чета не выдерживает самой снисходительной критики ни с хронологической, ни с генеалогической, ни с общеисторической точек зрения»; сам род Захария выдающийся генеалог считал «исконно костромским»^[97].

Устроение Троицкого монастыря в Костроме вполне вписывается в контекст истории Церкви в середине XIV века. Напомню, что с этого времени отсчитывается история самой Троице-Сергиевой лавры. Если исключить сомнительный казус с крещеным мурзой, то из содержания легенды об основании монастыря можно выделить факт почитания святых Ипатия Гангрского и апостола Филиппа. В других городах Северо-Восточной Руси храмов с таким посвящением не встречается. Как же они возникли в Костроме и не было ли это отражением того, что Костромская земля в церковном отношении могла находиться под влиянием не одной Москвы, а еще и Великого Новгорода? Храм, посвященный Ипатию Гангрскому, по сообщению Новгородской Первой летописи, был впервые построен в Славенском конце на Торговой стороне Новгорода в 1183 году: «Постависта цьрковь Святого Еупатия Радъко с братом на Рогатеи улици»^[98]. Некоторое время спустя, в 1194 году, в том же Славенском конце появилась церковь Апостола Филиппа в Нутной улице^[99]. Строителем этой церкви назван новгородский боярин Родослав Данилович, которого можно отождествить с тем же Радкой (Радко — уменьшительное имя от Родослава), построившим Ипатьевский храм. Конечно, этих фактов недостаточно для далеко идущих выводов… Однако все же нелишне поставить вопрос: было ли случайным совпадение храмовых посвящений Ипатию Гангрскому и апостолу Филиппу в роду новгородского боярина конца XII — начала XIII века Родослава Даниловича и у основателя рода Сабуровых и Годуновых, жившего во второй половине XIII века? Около 1369–1372 годов после пожара в Славенском конце была заложена каменная церковь Святого Ипатия «на Рогатице»^[100]; следовательно, у храма и в более позднее время оставались богатые ктиторы. Скорее всего они были новгородцами, но полностью исключать того, что в постройке нового храма могли участвовать другие потомки Родослава Даниловича или их родственники, оказавшиеся на службе у московского князя, тоже нельзя. Можно высказать осторожную гипотезу о том, что корни еще одного старомосковского боярского рода уходят в Новгород, как это было, например, с Ратшичами. Ведь в дальнейшем линия потомков Родослава Даниловича или его брата, тоже упомянутого (но без имени) в качестве строителя церкви Ипатия Гангрского, в Новгороде не прослеживается. Быть может, из Новгорода представители этого боярского рода уехали служить московскому князю?

В пользу предположения о новгородских связях Сабуровых и Годуновых может свидетельствовать и упомянутое обстоятельство одновременного получения великим князем Иваном Калитой ярлыка на княжение в Костроме и Новгороде Великом. Только много позже новгородское происхождение рода стало однозначно рассматриваться как местническая потеря, а в XIII–XIV веках все было по-другому. В родословной потомков «мужа честна» Ратши (от которого, как известно, шел род Пушкиных) сведения о его легендарном выезде «из Немец» соединились с именем боярина Гаврилы Алексича, действительно служившего в Новгороде у великого князя Александра Невского. Несколько столетий спустя легендарный «немецкий» Ратша оказывается в родословии «лучше» знаменитого новгородского боярина. Память о Гавриле Алексиче все равно бережно хранилась, несмотря на очевидную путаницу с годами выезда прадеда Ратши, совмещенными со временем службы правнука. Схожим образом Сабуровы и Годуновы могли приписать себе происхождение предка из ордынских «князей», а время выезда Захарии отнести к годам службы Ивану Калите боярина Дмитрия Зерна. Если так, то «модели», по которым составлялись родословные Ратши и Захарии Чета, окажутся схожими.