Барон Унгерн - Андрей Жуков

Большим знатоком буддизма Унгерн также никогда не был, да и никогда из себя такового не изображал — встречаясь в 1921 году в Урге с Д. П. Першиным, хорошо знавшим религию и обычаи монгол, Унгерн спрашивал его: «Я слышал, что вы занимаетесь буддизмом и дружите с Маньчжуршри-ламой. Не сообщите ли чего-либо интересного в этом отношении? Очень этим интересуюсь и хотел знать…» Наконец, сам буддизм, являющийся доктриной уничтожения жизни земной для обретения высшей и истинной жизни Будды, признающий тщетность всех земных усилий, иллюзорность человеческого бытия, менее всего способен выработать активную и наступательную жизненную позицию, которая только и способна была противостоять действиям революционеров. Вполне резонно заметил по этому поводу историк Андрей Кручинин: «… чем могла религия, проповедующая… отрешение от всего мирского, пассивное и равнодушное к окружающему «самосовершенствование» во имя будущего растворения в безымянной и безликой «нирване», прельстить барона Унгерна, вся жизнь которого была исполнена активной деятельности, проникнута духом целеустремленности, направлена на изменение господствующего миропорядка и борьбу со злом, каким его видел потомок рыцарей? Барон никогда не был и вряд ли мог быть «созерцателем», так что, вопреки общепринятой версии, приходится говорить о его европейском мировосприятии, чуждом восточной религиозно-философской традиции».

Вспомним также и об обязательстве не вступать в какие-либо тайные общества, подписанном Унгерном при его производстве в офицеры. Не будем наивными — подписание подобного документа отнюдь не гарантировало неучастие военнослужащих в подобных организациях. Так, в 1908 году в Петербурге была образована так называемая Петербургская военная ложа, в которую входил целый ряд перспективных офицеров русской армии (М. В. Алексеев, А. И. Деникин, А. В. Колчак, А. М. Крымов, А. С. Лукомский и другие) и общественные деятели, вроде «октябриста» А. И. Гучкова. Есть сведения и об участии в масонских ложах ряда русских офицеров. Однако в целом консервативно и монархически настроенная часть русского офицерства всегда крайне негативно относилась к членству в каких бы то ни было тайных организациях. Причем подобное негативное отношение к «тайным обществам» сохранялось у них даже и тогда, когда перестали существовать Российская империя, династия Романовых, которым приносили присягу. Подобные предложения отклоняли многие русские офицеры-эмигранты. Так, бывший семеновец, в эмиграции ставший одним из руководителей Русского общевоинского союза (РОВС), А. А. фон Лампе, писал: «Сегодня Соколов-Кречетов^[7] уговаривал меня вступить в местную масонскую ложу и довольно красноречиво говорил о том, что налаживаются отношения с немецкими масонами, что-де, мол, именно я, как никто другой, подхожу для связи с ними как военный, играющий роль, белый и т. д. Любопытство во мне есть, но веры и сознания, что туда надо идти, нет совершенно».

Известно также о существовании среди русских военных и представителей высшей аристократии тайных обществ, ставивших цели, в принципе сходные с целями «ордена военных буддистов»: защиту монархии и правящей династии, активное противодействие революции, борьбу за сохранение традиционных укладов русской жизни. Во второй половине XIX века была образована тайная организация «Священная дружина», ставившая своей целью «противодействие нигилизму и революции». Уже после окончания Первой мировой войны в Германии возникает «рыцарское образование» под названием «Ауфбау» («Возрождение»), вдохновителем которой считается адъютант последнего немецкого кайзера Вильгельма II, командир Балтийской дивизии, генерал-майор граф Рюдигер фон дер Гольц. В «Ауфбау» входили и русские офицеры, в частности, представители аристократических фамилий П. П. Скоропадский и В. В. Бискупский. Русские офицеры, состоявшие в организации, по словам В. В. Бискупского, хорошо понимали мистическое значение русского монархизма, осознавая, что с его падением рухнула не одна только Российская империя, но и вся традиционная консервативная Европа.

Думается, что в отдаленных гарнизонах русской армии, к тому же в казачьей среде, чей образовательный уровень и жизненные ценности существенно отличались от установок и исканий столичного офицерского общества, создание организации, подобной «ордену военных буддистов», скорее навлекло бы на ее инспиратора подозрения в «крамоле» и «франкмасонстве».

… Интересно прочитать сохранившиеся аттестации хорунжего Унгерна за 1911 и 1912 годы. 1911 год: «Службу знает хорошо и относится к ней добросовестно. К подчиненным нижним чинам требователен, но справедлив… Умственно развит хорошо. Интересуется военным делом. Благодаря знанию иностранных языков знаком с иностранной литературой. Толково и дельно ведет занятия с разведчиками. Прекрасный товарищ. Открытый, прямой с отличными нравственными качествами, он пользуется симпатией товарищей». В заключение командир сотни подъесаул Кузнецов, составивший аттестацию, отмечал: «… заслуживает выдвижения». Однако вывод аттестационного совещания был иным: «К командованию сотней не подготовлен».

1912 год: «… увлекается и склонен к походной жизни. Умственно развит очень хорошо… В нравственном отношении безупречен, между товарищами пользуется любовью. Обладает мягким характером и доброй душой. Общее заключение: Хороший». Любому, читающему эти строки, ясно: это отнюдь не формальная аттестация-отписка, которых пишется множество: «не был, не замечен, не привлекался». Командир 1-й сотни Кузнецов нашел нужные слова, чтобы характеризовать молодого офицера. «Мягкий характер», «добрая душа» — не увязываются слова из офицерской аттестации с образом барона с задатками маньяка, алкоголика, потребителя опиума и гашиша, «необузданного от природы», склонного к насилию патологического типа, каковым изображают барона его недоброжелатели и строящие свои хитроумные конструкции современные беллетристы.

5 октября 1912 года высочайшим приказом хорунжий барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг был произведен в чин сотника «за выслугой лет». Послужной список барона отнюдь не блестящий, но в то же время и вполне приемлемый: в графе под вопросом «Подвергался ли наказаниям или взысканиям» отмечено: «Не подвергался». В это время Унгерна снова потянуло в Забайкалье — неподалеку от русской границы разрастались столкновения между монголами, добивавшимися независимости, и китайцами. Россия, имевшая собственные интересы в Монголии, не могла оставаться безучастной к событиям близ своих рубежей. Унгерн подает прошение о переводе в Забайкальское казачье войско — оттуда есть неплохие шансы попасть на войну, инструктором в формируемую монгольскую армию. В 1913 году 2-й Верхнеудинский казачий полк был передислоцирован на стоянку в Монголию, объявившую к тому времени о своем отделении от Китая. Однако командир Амурского полка полковник Раддац отказался отпустить барона из своей части. Унгерн был перспективным офицером, с ним командование связывало определенные надежды. Следивший за событиями, развивавшимися в Монголии, по газетным сообщениям, Унгерн подает прошение об увольнении от службы «по домашним обстоятельствам» и зачислении в запас по Забайкальскому казачьему войску. 13 декабря 1913 года барон Унгерн был зачислен в запас и причислен к войсковому сословию Забайкальского казачьего войска. Не дожидаясь оформления всех необходимых бумаг, он отправляется в Монголию, очевидно, не ранее августа 1913 года, как частное лицо, в одиночку, точно так же, как и прибыл из Забайкалья. Известие о зачислении в запас барон получает уже в Халхе — Внешней Монголии.