Белая Богиня - Роберт Ранке Грейвс

Переходная форма мифа о «двух колдунах», приведенная Диодором Сицилийским, Каллимахом в его «Гимне Артемиде» и Антонином Либералом, мифографом второго века нашей эры, в его «Превращениях» (все трое ссылаются на разные регионы), рассказывает о богине Артемиде, alias Афая, Диктинна, Бритомартис или Атергатис, которая счастливо ускользает от преследования в обличье рыбы. Каллимах изображает Миноса Критского эротическим преследователем, а Бритомартис — преследуемой девицей и сообщает, что преследование продолжалось девять месяцев, с начала паводков до сбора урожая. Миф должен был объяснить рыбий хвост у статуй богини в Аскалоне, Фигалии, Крабосе, Эгине, Сефаллении, на горе Дикт на Крите и в других местах и оправдать ее местных приверженцев в их верности доэллинистическим обрядам и брачным обычаям. В сюжете постоянно присутствуют мужчины-рыбаки. «Диктинна» значит «сеть». Рыбаки очень консервативны в своих верованиях. У филистимлян из Аскалона богиня звалась Деркето, а преследовал ее Мокс, или Мопс: возможно, это Мосх, предок племени царя Мидаса, которое победило хеттов. Родствен этому мифу и сюжет о бесплодной попытке Аполлона лишить девственности нимфу Дафну.

Любовная погоня лежит, как ни странно, и в основе легенды графства Ковентри о леди Годиве. Ключ к ней — в «несчастной» скамейке в соборе Ковентри, напоминающей давние английские резные изображения на дереве, которые показывают то, что путеводители называют «фигурой, символизирующей разврат»: длинноволосую женщину, закутанную в сеть, на козле, впереди которой бежит заяц. Гастер в своих историях из еврейского «Targum», собранных по всей Европе, повествует о женщине, которой ее царственный возлюбленный задал загадку, повелев прийти к нему «не одетой и не раздетой, не пешком и не на лошади, не по воде и не посуху, не с подарком и не без подарка». Вот она и оделась в сеть, села на козла, одну ногу опустила в ров и выпустила зайца. Тот же сюжет с небольшими разночтениями был рассказан в двенадцатом столетии Саксоном Грамматиком в «Деяниях датчан». Аслауг, последняя из Вёльсунгов, дочь Брюнхильд от Сигурда, жила на хуторе в Норвегии под видом вымазанной в саже судомойки по имени Крака (ворона). Но и в таком облике она своей красотой настолько поразила соратников героя Рагнара Лодброка, что он решил жениться на ней, а чтобы оценить ее ум, потребовал от нее явиться к нему не пешком и не на коне, не одетой и не раздетой, не голодной и не сытой, без свиты, но и не в одиночестве. Вот она и явилась на козле, волоча одну ногу по земле, завернутая только в свои волосы и рыбачью сеть, держа лук возле рта и с псом, бежавшим рядом.

Если две эти истории соединить в картинке, то у «фигуры, символизирующей разврат», черное лицо, длинные волосы, над ее головой летает ворона, впереди бежит заяц, ко рту она подносит плод, на ней надета сеть, а сидит она на спине козла. Теперь в ней легко узнать майскую ипостась богини любви и смерти Фреи, alias Фригг, Холда, Хелд, Хильда, Года, Остара. В эпоху неолита или древнего бронзового века она отправилась на север из Средиземноморья, где ее знали как Диктинну (по ее сети), Эгею (по козе), Корониду (по вороне), Рею, Бритомартис, Артемиду и так далее и откуда она привезла с собой танец-лабиринт.

Плод, который она держит у рта, скорее всего яблоко бессмертия, а ворона символизирует смерть и пророчество. Пророчествующую ворону у Фреи отобрал Один, как Бран отобрал ворону у Дану, а Аполлон — у Афины. Богиня осела в Британии как Хрианнон, Арианрод, Керридвен, Блодайвет, Дану или Анна задолго до того, как саксы, англы и даны принесли с собой очень похожих на нее богинь. Хильда имела отношение к Млечному Пути, как Рея на Крите и Блодайвет (Олвен) в Британии; причем и та, и другая были связаны с козами, и в честь Хильды в Брокене в канун Майского праздника приносили в жертву козла. Как Холда она сидела на козе и вела за собой свору из двадцати четырех собак, ее дочерей — двадцати четырех часов майской мистерии, — и иногда ее показывали двухцветной, чтобы подтвердить ее двойственную натуру черной матери-земли и похожей на труп смерти — Холды и Хель. Как Остара, богиня саксов, в честь которой Пасху назвали Easter, она являлась на шабаш в Вальпургиеву ночь, где ей приносили в жертву козла. Заяц был ее сакральным животным: он до сих пор «откладывает» Пасхальные яйца. Козел символизировал плодовитость скота, заяц — хорошую охоту, сеть — добрую рыбную ловлю, длинные волосы — высокий хлеб.

Майский козел, как ясно из английских ведьминских обрядов и шведского майского представления Bukkerwise, становился мужем богини, потом его приносили в жертву и возрождали: то есть жрица богини при всех совокуплялась с царем года, одетым в шкуру козла, после чего его убивали, а потом возрождали в виде его преемника, или козла приносили в жертву вместо него, а он продолжал царствовать. Этот обряд лег в основу высокоинтеллектуальных малых Элевсинских мистерий, проходивших в феврале и представлявших свадьбу козла-Диониса и богини Фионы, «неистовой царицы», его смерть и возрождение[222]. В Ковентри богиня, несомненно, отправлялась на церемонию верхом на козле, чтобы показать свою над ним власть, как Европа ехала на спине быка, а Гера — льва.

Заяц, как уже говорилось в главе шестнадцатой, считался священным животным в пеласгийской Греции и Британии из-за своей быстроты, плодовитости и совокуплений на виду у всех без всякого стеснения. Я уже упоминал в этом контексте о том, что давнее британское табу на охоту на зайцев, которое нельзя было нарушать под страхом жестокого наказания, отменялось раз в году накануне Майского праздника, как табу на охоту на королька отменялось в день святого Стефана. (Боадицея выпустила зайца во время своего сражения с римлянами в надежде, что они набросятся на зверька со своими мечами и от этого у них поубавится мужества.)

На зайца ритуально охотились накануне Майского дня, и «фигура разврата» на «несчастливой скамейке» — довольно точное описание богини — в это время она выпускала зайца для своих дочерей. Народная песня «Если бы все юноши…» наверняка связана с ведьминскими увеселениями в это время:

Если бы все юноши были, как зайцы в горах,

Все девицы взяли бы ружья и пошли на охоту.

«Взяли бы ружья» — это из восемнадцатого века; там должно быть: «обернулись гончими». Далее следует:

Если бы все юноши были, как рыбы в воде,

Все девицы, тотчас поплыли бы за ними.

С сетями? Насколько нам известно из сюжета о принце Элфине и младенце Гвионе, канун Майского дня был подходящим днем для забрасывания сети, да и богиня не принесла бы сеть на шабаш просто так.