Эпоха пустоты. Как люди начали жить без Бога, чем заменили религию и что из всего этого вышло - Питер Уотсон

На протяжении всей своей книги Теодор Роззак остается критическим наблюдателем: для него проблема в том, что психоделики не остались просто попыткой достичь новых форм знания и опыта. Наркотики сделались самоцелью, наваждением, отвлекающим людей от поиска истины. Быть может, они и предлагали новый образ жизни – «экстатическую жизнь», выражаясь словами Тимоти Лири, – но этой новой жизни явно не хватало рефлексии. Не стоит забывать и замечание Николаса фон Хоффмана, что психоделики породили «величайшую криминальную историю со времен сухого закона».

Заканчивая свой анализ контркультуры, Роззак ссылается на «социологию визионерства» Пола Гудмана, в особенности на его идею, что критерий психического здоровья – морально-эстетический, что цель жизни в том, чтобы достичь «морально-эстетического спокойствия», подобного естественному состоянию детей, дикарей, поэтов и влюбленных, «умеющих забывать о себе и жить настоящим мгновением». Гудман воображал себе некий утопический коммунитаризм, с «децентрализованными и эластичными» сообществами, допускающими неизбежные человеческие ошибки и слабости, однако и позволяющими людям любоваться достижениями друг друга; цель таких сообществ – избежать «коллективного одиночества, или одиночества в толпе».

Наконец, последний элемент контркультурного мировоззрения – то, что Роззак называет «неверием в объективность». Эта идея получила поддержку в недавних («постмодернистских») научных и философских трудах, доказывающих, что объективность вообще невозможна, ибо никто – ни ученый, ни философ – не в силах выйти за пределы природной человеческой ограниченности. Даже в точных науках мы движемся вперед, опираясь не на какое-то «внешнее» или «высшее» знание, а, скорее, на договоренность. Таким же образом, и наш рассудок – не объективно существующая данность, а произвольный конструкт, «в который данное общество в данной исторической ситуации воплотило свои представления о смысле и ценностях».^[713]

Здесь Роззак склоняется к феноменологическому взгляду на мир. Он цитирует Маслоу: «То, что полученный опыт нам необходимо осмысливать, говорит о том, что наличие смысла изначально ему не свойственно… это дар познающего познаваемому. Иными словами, такого рода «осмысленность» – результат абстрагирования и классификации, а не самого опыта». Далее он ссылается на Бергсоново определение времени как «жизненного потока», который мы «произвольно сегментируем», и в дальнейшем «какое-либо иное восприятие времени делает нас “мистиками” или “безумцами”».

Подвергать сомнению научное мышление – значит, по Роззаку, настаивать, что первая и основная цель человеческого бытия не в накапливании знаний, а в том, чтобы «открыть способ жить изо дня в день так, чтобы в этой жизни участвовала вся наша сущность, без разделений и изъятий… Важно, чтобы наша жизнь была как можно больше, чтобы она включала в себя все безграничное многообразие опыта, быть может, невоспроизводимого, не передаваемого словами, однако пробуждающего в нас трепет перед величием мира… Вопрос в размере человеческой жизни. Культура, отрицающая, принижающая или обесценивающая визионерский опыт, грешит тем, что делает нашу жизнь меньше».

* * *

Научное сознание, утверждает Роззак, ограничивает нашу способность удивляться, «все более и более отчуждая нас от магии окружающего мира… Ученый исследует, подытоживает результаты – и считает, что с загадкой покончено; художник снова и снова пишет один и тот же пейзаж, человека, вазу с цветами, вновь и вновь переживая неисчерпаемую силу их присутствия… То, что он видит… не улучшится оттого, что его бросят под пресс познания».^[714]

Заключительная его мысль – та, что не существует экспертов по жизни (то же самое, что говорил Дж. Э. Мур – см. главу 2), что литература, и духовная, и светская описывает обычных людей, переживающих в своей жизни решающие, поворотные моменты. «Нас поражает в ней опыт человека, внезапно выхваченного из «реальности», унесенного за пределы всего, что он считал «реальным» – к некоей высшей и благородной идентичности, которую мы прежде считали немыслимой и невозможной».^[715]