Император. Поле мечей - Конн Иггульден

— Ты сам выбрал свой путь, Гай, — тихо произнес он, едва шевеля сухими губами. Голос был очень слаб, и Юлий наклонился, чтобы лучше слышать. — Я еще никогда не видел тебя в этой холодной комнате, — загадочно продолжил старик. Он глубоко вздохнул, и мышцы на его шее напряглись даже от такого усилия. — Кстати, я говорил, что видел тебя убитым Суллой?

— Сулла давно мертв, Кабера, — возразил полководец.

Кабера кивнул.

— Знаю. Но все равно видел тебя убитым в этом доме, а еще видел на пиратском корабле. Я так часто вижу тебя падающим, что просто удивительно, что до сих пор ты так силен и полон жизни. Сам не понимаю собственных видений, Юлий. Они причиняют такую боль, которой я раньше даже не представлял.

Цезарь с сочувствием заметил в глазах старого целителя слезы. Кабера обратил внимание на выражение его лица и засмеялся — вернее, издал несколько сухих щелкающих звуков. Левая рука старика не действовала, однако правой он притянул Цезаря еще ближе.

— Я ничего не смогу изменить в том, что видел, понимаешь? Путь мой подходит к концу, и этот конец я жду без горечи, но с радостью, как облегчение. Знай, что никогда не жалел и не жалею ни о чем, что произошло с того самого дня, когда много лет назад я переступил порог твоего дома.

— А я без тебя просто не выжил бы, старина. Так что постарайся не покидать меня, — пробормотал Юлий, преданно глядя на доктора полными слез и воспоминаний глазами.

Кабера снова вздохнул и провел рукой по лицу.

— Увы, кое-что нам не дано решать, Гай Юлий. Есть тропы, с которых не свернешь. Ведь когда-нибудь и тебе придется перейти реку. Этот момент представал передо мной столько раз, что и сказать невозможно.

— Так что же ты видел? — уточнил Юлий, сгорая от любопытства и в то же время холодея от страха. Однако Кабера сидел неподвижно, словно и не слышал вопроса.

— Кто знает, куда заведет тебя судьба? — наконец снова заговорил он. — Но я ни разу не видел тебя старым, друг мой, а однажды с болью наблюдал, как в первые весенние дни ты гибнешь от ударов ножей и падаешь в темноту. Падаешь в Риме, в мартовские иды.

— Так, значит, эти дни я никогда больше не проведу в родном городе, — заключил Цезарь. — Клянусь, что выполню обещание, если сознание этого принесет мир в твою душу.

Кабера поднял голову и посмотрел в окно — туда, где над водой с громким криком носились чайки.

— Думаю, есть в жизни вещи, о которых лучше не знать. Я уже ничего не могу понять. Кстати, я говорил тебе о ножах?

Юлий бережно поправил подушки, чтобы старику удобнее было сидеть.

— Говорил, Кабера. И этим в очередной раз спас меня, — ответил он и с удивительной для этого сурового и решительно человека нежностью обнял больного.

— Хорошо. Я рад, — коротко заключил Кабера и закрыл глаза. Юлий услышал долгий протяжный вздох, а потом наступила полная тишина. Кабера полулежал на подушках совершенно неподвижно. Юлий с горечью наблюдал, как жизнь покидает тело друга и соратника. Молчание продолжалось бесконечно долго.

— Прощай, добрый, верный товарищ, — наконец негромко произнес Цезарь.

За спиной раздались осторожные шаги, и рядом появились Рений и Брут. Лента времени увела вдаль, и Юлию почудилось, что два мальчика стоят рядом с наставником и внимательно наблюдают, как сильный человек без малейшей дрожи в руках натягивает тетиву лука.

Постепенно остальные члены военного совета тоже поняли, что произошло, и поднялись со своих мест. Цезарь обратил к ним исполненный печали и боли взгляд.

— Присоединитесь ли вы к моим молитвам об ушедшем, воины? Ратные труды придется отложить еще на день.

Чайки с громкими криками носились над волнами, и холодная комната наполнилась их тревожными голосами. Юлий стоял, погруженный в собственные мысли, навеки прощаясь с тем, кто на протяжении всей жизни служил ему надежной опорой.

— Ну вот, меня снова покинул близкий человек, — произнес полководец так тихо, что расслышал лишь Брут.