Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка - Джордан Белфорт

В холле у выхода из зала суда собралась целая толпа – Алонсо, Одержимый, Мормон, Магнум, Выпускник Йеля и мои родители. У меня в голове все еще был полный сумбур. Я еще не пришел в себя от шока. Многие из них выглядели угрюмо. Алонсо, Одержимый и Мормон извинялись и выражали сожаление, что приговор не был мягче. Я поблагодарил их и пообещал сообщать им о себе. Я знал, что с Одержимым мы будем поддерживать связь. Несмотря на все различия, мы многое узнали друг о друге. Как бы то ни было, я считал, что стал лучше после нашей встречи.

Потом я повернулся к Магнуму и Выпускнику Йеля, и мы обнялись. Они проделали поразительную работу, прежде всего в то время, когда это было особенно важно. Если кто-нибудь, кого я люблю, попадет в беду, я буду настоятельно рекомендовать им юридическую контору «Де Файс, О’Коннел и Роуз». С ними мы, конечно, будем и дальше общаться.

Потом я обнял родителей.

Сначала отца. Безумный Макс был в полном порядке, просто как скала Гибралтара. Но этого следовало ожидать, в конце концов, ничто так его не успокаивало, как хорошая катастрофа. Я знал, что в душе он плакал из-за меня, но, полагаю, мы оба знали, что сейчас мне его слезы были не нужны. Он очень грустно улыбнулся, протянул ко мне руки и обнял меня за плечи. Потом посмотрел мне в глаза и сказал: «Мы справимся, сын. Твоя мать и я, мы всегда будем с тобой».

Я понимающе кивнул, потому что знал, что они действительно всегда будут со мной. Они хорошие люди, и, может быть, единственное хорошее, что принес кому-либо «Стрэттон», – это финансовая обеспеченность, которую они обрели благодаря зарплате моего отца. Они будут стариться спокойно, благородно, мягко. Их не будут мучить финансовые проблемы. Я был горд этим.

Я обнял мать, у которой были слезы на глазах, и почувствовал, как она заплакала в моих объятьях. И это было как раз то, что мне было нужно от нее. Мне нужно было знать, что в мире был один человек, который страдал больше всех остальных вместе взятых. Моя мать была блистательной и сложной женщиной. Леа Белфорт была сделана из моральной материи высочайшего класса, и ей пришлось наблюдать, как ее сын живет жизнью, полной всего, что ей было отвратительно: гедонизма, тщеславия и отсутствия уважения к другим людям. Но она все равно любила меня, может быть, даже сильнее, чем раньше, просто потому, что я нуждался в ее любви.

Я очень осторожно обнял ее за плечи, так же, как меня до этого обнял отец. Потом я выдавил из себя улыбку и сказал:

– Все в порядке, мама. На самом деле это не будут четыре года, после всех вычетов останется меньше двух. Время пролетит быстро. Все будет в порядке.

Она тревожно покачала головой.

– Я просто не могу понять, почему ты получил такой же срок, как и Дэнни. Это просто не укладывается у меня в голове.

– Да, – согласился я, – думаю, это не совсем справедливо. Но так бывает в жизни, знаешь?

Она кивнула. На самом-то деле в свой семьдесят один год ей это было известно лучше, чем мне.

– Но как бы то ни было, мама, – продолжал я, – Глисон прав. Ты-то ведь понимаешь.

Я пожал плечами.

– Думаю, все это понимают. Все это придумал я, а не Дэнни, и после того, как все развалилось, я должен сесть в тюрьму. Ну и потом, Глисон умный мужик: он знает и о программе реабилитации наркоманов, и о сокращении срока за хорошее поведение. Так что на самом-то деле он приговорил меня только к двум годам, и этого достаточно, чтобы научить меня уму-разуму, но недостаточно для того, чтобы разрушить мою жизнь.

Я подмигнул.

– Это даст мне возможность немножко почитать, так что, получается, все не так уж плохо, правда?

Я снова выдавил из себя улыбку.

– Когда вы с Надин скажете об этом детям? – спросил отец.

– Мы не будем им об этом говорить, – ответил я бесстрастным голосом, – по крайней мере пока. Зачем их сейчас волновать? Мы подождем до того момента, когда мне надо будет отправляться в тюрьму, и тогда скажем им это вместе. Ну ладно, мне надо идти. Пора собираться.

– Ты летишь в Калифорнию? – спросила мать.

Я с гордостью улыбнулся.

– Нет, мама, я не лечу в Калифорнию, я переезжаю туда.

Они удивленно посмотрели на меня.

– Сейчас? – спросил отец. – Ты полагаешь, это имеет смысл, когда над тобой висит этот приговор?

– Нет, – беззаботно ответил я, – конечно, не имеет, но я все равно перееду. Видите ли, я когда-то пообещал это своей девочке и не могу ее обмануть.

Я пожал плечами, как будто хотел сказать: «Любовь порой оказывается сильнее логики, вы ведь знаете». Потом я сказал:

– Вы же меня понимаете?

Слова были не нужны, они ведь тоже родители.

Вот так я стал жителем штата Калифорния, нравилось это штату или нет. За неделю я нашел себе прекрасный дом рядом с океаном, меньше чем в дюжине кварталов от детей, и стал заниматься тем, что я обещал сделать Алонсо той ночью: я наверстывал упущенное время и с радостью провел три последних месяца на свободе, живя обычной жизнью, – готовил еду для детей, смотрел с ними телевизор, отвозил их в школу, на занятия по футболу и волейболу и в гости.

Потом трехмесячная отсрочка закончилась, и настал час.

Было 1 января 2004 года, солнечный четверг, и мне на следующее утро надо было явиться в тюрьму. Как я понимал, у меня было два варианта: я мог прийти сам или же попросить приставов прийти за мной. Ни один из этих вариантов не приводил меня в восхищение, но я все же решил выбрать первый. Дети, конечно, не имели обо всем этом ни малейшего представления, но им предстояло все это узнать.

Как раз в это время они, радостно улыбаясь, спускались по лестнице, а за ними плелась явно нервничавшая Герцогиня. Мы с Джоном сидели в их гостиной, которая по очередной иронии судьбы странным образом напоминала гостиную на Мидоу-Лэйн: через заднюю стену из зеркального стекла открывался замечательный вид на океан, она была также уставлена мебелью в стиле шэбби-шик (в данном случае, правда, в немного более строгом варианте), в ней было множество разбросанных повсюду диванных подушек, салфеточек и дорогих антикварных вещиц, а камин из песчаника возвышался до самого потолка. Все это говорило о том, что мои подозрения относительно Герцогини были верны: она всегда обставляла свои пляжные дома одним и тем же образом.

– Не волнуйся, – сказал сидевший напротив меня на кушетке Джон, – я буду обращаться с твоими детьми как со своими.

Я печально кивнул.

– Я знаю, Джон. Я доверяю тебе больше, чем ты можешь вообразить.

И это было правдой. За последние шесть месяцев я хорошо узнал Джона и понял, что он был добрым, великодушным, ответственным, харизматичным, самостоятельно всего добившимся человеком, и, что особенно важно, как он и сказал, он обращался с моими детьми как со своими собственными. Они будут с ним в безопасности и ни в чем не будут нуждаться.