Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

Домициан закончил совещаться с Катуллом и позвал Стефана. Управитель поспешил к подиуму, Катулл отступил.

– Господин, – произнес Стефан, – едва документ попал мне в руки, я сразу отправился к тебе.

– Что там?

– Список имен, господин. Я думаю, ты будешь потрясен, когда взглянешь.

Катулл шагнул к балкону. Луций отошел подальше, насколько мог. Он снова глянул за перила. Очередной луч, пробившись сквозь тучи, упал прямо на далекие солнечные часы внизу. Что-то не так. Прищурясь, Луций всмотрелся. Судя по тени, сейчас не шестой час дня – в полдень тень пропадает, – а пятый.

Луций оглянулся на водяные часы. Они, несомненно, показывали час шестой. Неправильно идут. Их подкрутили.

Между тем Стефан протянул Домициану документ. Император развернул свиток и уставился на него. Нахмурился:

– Что такое? Я вижу только список провинциальных магистратов. При чем тут…

Стефан проворно и ловко ослабил на левом предплечье бинты и сунул под них руку. Вытянув оттуда кинжал, он бросился на императора. Домициан сидел высоко, и управителю не удалось поразить его в сердце. Клинок вонзился в пах.

Домициан взвыл от боли и ударил Стефана в лицо. Управитель отшатнулся, сжимая окровавленный кинжал. Домициан метнулся вперед, опрокинув трон. Микроцефал завизжал и бросился прочь с дороги, а Домициан и Стефан сцепились в смертельной схватке.

– Мой нож! – крикнул Домициан. – Тот, что держу под подушкой, – сюда его!

Существо пронеслось мимо Катулла, задев его локтем и оттолкнув дальше на балкон, где тот чуть не сшибся с Луцием, прежде чем вцепиться в перила. Существо вбежало в опочивальню и секундой позже выскочило с потрясенным лицом. В одной руке у него были ножны, в другой – рукоятка без лезвия. Кинжал, что хранил под подушкой Домициан, подменили фальшивым.

Вбежали еще придворные. Они навалились на Домициана, который ревел и бешено сопротивлялся, как отбивающийся от собак лев.

– Что происходит? – крикнул Катулл. – Господин, чем помочь?

Слепец вдруг осознал, что рядом стоит Луций. С животным рыком он бросился на него. Точность его ориентировки и бешенство застали Луция врасплох. Пока Домициан боролся с придворными, Луций с Катуллом сражались на балконе.

Катулл норовил впиться острыми ногтями в глаза и нос противника, укусил его в руку. Луций схватил слепца за за пястья, пытаясь обездвижить, но тот был чересчур силен: удалось лишь толкнуть его к перилам. И прежде чем Луций понял, что происходит, Катулл уже перевалился через них и с душераздирающим воплем рухнул в сад.

Услышав тошнотворный звук удара, Луций посмотрел вниз. Упав навзничь с раскинутыми руками и ногами, Катулл накололся на металлический указатель солнечных часов. Тело разошлось почти надвое. Рот был разинут, глаза блестели. Конечности жутко дернулись и обмякли.

Тут Луций осознал, что в помещении позади него воцарилась тишина, которая нарушалась лишь тяжелым дыханием. Схватка закончилась. Стефан шагнул на балкон, встал рядом и подставил лицо солнцу. Волосы у него были растрепаны, изорванная одежда – в крови.

С левого предплечья свисали остатки бинтов. Рана выглядела весьма убедительно. Управитель перехватил взгляд Луция и осклабился:

– Сам распорол руку клыком вепря. Иначе никак, такую рану ни с чем не спутаешь.

Как там сказала о Стефане Флавия? Отважен и ничем не погнушается.

С затуманенным от солнца взором Луций, моргая, оглянулся. Посреди покоев лежала окровавленная масса в императорском пурпуре. Вооруженные ножами придворные стояли кружком, задыхаясь и онемело взирая на дело своих рук. Кровью был залит весь пол.

– Он в самом деле?.. – Луций запнулся.

– Тиран мертв, – сказал Стефан. Он гордо воздел кинжал. Кровь заблестела на солнце. Затем управитель раскрыл левую ладонь – в ней лежал амулет на цепочке. – По-моему, это твое, Луций Пинарий.

Луций забрал назад окровавленный фасинум.

99 год от Р. Х.

В Рим вернулись философы.

Со смерти Домициана прошло три года. Однажды утром в начале септембера – уже не германика – Луций принял в саду двух гостей, которых в Риме не было видно уже давно.

– Позор, что никто из вас не останется в городе, – посетовал Луций, отпив из чаши воды, приправленной яблочной кожурой, корицей и гвоздикой. Гостям подали вино, но Луций, как обычно, от него воздержался.

– Нет города, равного Риму, – ответил Эпиктет, который прибыл прошлым вечером, – но жизнь моя ныне там, где я основал школу, – в Никополе. Ученикам не занимать ни рвения, ни ума. Они вдохновляют меня не меньше, чем я их. И не следует забывать, что в тех местах от рассвета до заката говорят по-гречески без единого латинского слова. Я впервые в жизни чувствую себя дома.

– А ты, Дион? Как можно покинуть Рим теперь, когда ты вернулся?

Вид софиста остро напомнил Луцию о беге времени. Диону теперь было за шестьдесят, и он выглядел намного старше, чем в их последнюю встречу. Конечно, и сам пятидесятидвухлетний Луций в глазах Диона наверняка постарел.

– Когда Нерва стал императором и отменил ссылку, я возликовал, – сказал Дион. – Я стосковался по Риму, но еще милее мне было вернуться наконец в Прусу. При столь многочисленных переменах я чувствую, что мое место – в родном краю, на службе у друзей-вифинийцев. В Прусе тихо и славно. Мне кажется, долгая разлука с Римом излечила меня от него. У тебя, Луций, очень уютно, о большем и мечтать нельзя, но как же шумно и многолюдно на римских улицах!

– И смрадно! Не забывай о запахах, – напомнил третий гость.

Приглашая старых приятелей, Луций подумал, что приход двух философов – отличный повод примириться и с Марциалом, хотя о примирении, пожалуй, тут речь не шла: они с поэтом не ссорились, а лишь отдалялись друг от друга с годами. Решив отбросить горечь, которую внушали ему отношения поэта с Домицианом, Луций позвал Марциала на встречу с общими друзьями.

– О, ну у тебя-то есть основательная причина жить в Риме, – заметил Дион. – Надо же порадоваться похвалам, которые ты получаешь после изрядно запоздавшей публикации свода твоих произведений. Наконец-то твой гений признали вне – как бы выразиться? – круга избранных, которые им наслаждались.

– Ха! – отозвался Марциал. Он тоже значительно постарел. Немного младше Диона, он выглядел старше – вероятно, в силу излишеств, которым предавался при дворе Домициана. – Похвалы? Что мне до них? Славословием не оплатишь жилье, а оно, между прочим, изрядно подорожало. Почему всякий раз при смене императора стоимость жизни растет? Как только улажу дела, сразу уеду из Рима. Почему бы и нет? Я вкусил от всех здешних мальчиков, какие стоят того, – по крайней мере, тех, что мне по средствам. Я возвращаюсь туда, где родился, в Испанию; говорят, что и мальчики, и жилье там намного дешевле.

– Наш новый правитель тоже родом из Испании, – заметил Луций. – Похоже, Траян – первый император, родившийся на чужбине.