Вожди и заговорщики - Александр Шубин

Атака Троцкого

После первых успехов НЭПа эта экономическая модель столкнулась с первым серьезным кризисом — кризисом сбыта продукции. Если измерять цену промышленных товаров в пудах зерна, то цены эти выросли по сравнению с 1913 г. в 3–4 раза. «Ножницы», о которых предупреждал Троцкий, расходились все шире. Государственные тресты сбывали свою продукцию по монопольным ценам и к тому же через частных перекупщиков. Началась неизбежная в таких условиях спекуляция — цены на промышленную продукцию быстро поползли вверх. Это привело к затовариванию — промышленные продукты были так дороги, что масса населения просто не могла их купить. Кризис сбыта 1923–1924 гг. показал, что НЭП не означал реального перехода промышленности на рыночные рельсы. Типичными были такого рода партийные указания: «Обязать управляющего Ижорским заводом тов. Королева в течение 24 часов заключить договор с Петрообласттопом на поставку одного млн. пудов угля на следующих условиях: Ижорский завод вносит задаток в размере 10 % стоимости договора, а Областтоп предоставляет пятимесячный кредит, считая со дня подписания договора. Срок доставки указанного количества угля — два месяца»^[66]. Как видим, самостоятельность хозяйственных организаций была чисто условной.

Действия регулирующих органов в условиях кризиса были неумелыми. Заместитель председателя ВСНХ (Всероссийский, затем всесоюзный совет народного хозяйства — главный орган управления государственной промышленностью) Г. Пятаков 16 июня 1923 г. издал приказ: «Общим руководящим началом деятельности как предприятий, так и ВСНХ на ближайший период, является прибыль как задача…»^[67]. В погоне за прибылью тресты продолжали взвинчивать цены. Поскольку Пятаков позднее принадлежал к троцкистской оппозиции, на нее будут возлагать ответственность за кризис затоваривания, за «ножницы». Но в 1923 г. разногласий по этому поводу не было, коммунисты просто не знали, как с ножницами справиться. Нужно было как — то заставить промышленность работать эффективнее. Остроту кризиса удалось сбить в 1924 г., по мере введения твердого рубля (старый рубль, обесцененный инфляцией, просто отменили). Одновременно ценам «приказали снижаться», государственным предприятиям дали соответствующие указания. От этого пострадали зарплаты рабочих. Рабочий класс, которому внушали, что он — «гегемон революции», опять напомнили, что зарплату нужно зарабатывать в поте лица, и при том в тяжелых условиях разрушенного хозяйства. В этой обстановке достаточно было искры, грубости заводского начальства — и вот уже в летом 1923 г. прокатились забастовки в Москве, Петрограде, Донбассе и др. местах. На недовольство рабочих обратила внимание официальная пресса. В «Известиях» в 1922 г. было 16 сообщений о трудовых конфликтах, а в 1923 г. — уже 19, причем 5 из них — о нескольких стачках. В «Труде» количество таких сообщений возросло с 28 до 100^[68]. Массовые забастовки в «государстве рабочих и крестьян» были настоящей пощечиной коммунистам. По возвращении членов Политбюро из летних отпусков между ними начались споры на извечные темы: «кто виноват?» и «что делать?». Обсуждение необходимости обратной связи партии с рабочим классом быстро вышло на проблему бюрократизации и демократии. Как раз то, о чем писал Ленин. «Триумвират» был не прочь осудить бюрократизм, но прежде всего хозяйственный (он ведь виноват в экономических провалах), а Троцкий настаивал на ответственности и партийной бюрократии. Ему показалось, что наступает удачный момент поднять вопросы, затронутые в последних статьях Ленина.