Скрещение судеб - Мария Белкина

Но не только гены в нем говорили. Тут еще и воспитание сказывалось. Ведь Марина Ивановна с детства изолировала его от сверстников, она хотела быть для него всем, заменить ему всех! Ему еще и трех месяцев не было, когда она писала: «…сегодня я поймала себя на том, что я уже мечтаю об острове с ним, настоящем, чтобы ему некого (оцените малодушие!) было, кроме меня, любить. А он, конечно, будет любить всех актрис (“поэтесс” – нет, ручаюсь, и не потому, что объестся мной, в ином смысле – вкус отобью: испорчу), всех актрис подряд, и когда-нибудь пойдет в солдаты. А может быть, – займется революцией – или контрреволюцией (что при моем темпераменте – то же) – и будет сидеть в тюрьме, а я буду носить передачу. Словом – terra incognita. И эту terr’y incognit’y держать на руках!..»

Terra incognita оказался ее сыном, более ее, чем была Аля, которой она «в детстве гордилась, даже чванилась, этого – страстно люблю». Она хотела сына с какой-то неистовостью, впрочем, как и всего, чего хотела в жизни. С какой-то поистине мужской, не женской страстью она хотела продолжить свой род, цветаевский род, себя самое в сыне, ее сыне – слепке с нее самой! Она отчаивалась, когда ей казалось, что это будет не ее сын, и писала Ольге Черновой-Колбасиной: «…Мой сын ведет себя в моем чреве исключительно тихо, из чего заключаю, что опять не в меня! – Я серьезно. – Конечно, у С.^[141] глаза лучше (и характер лучше!), и т. д., но это все-таки на другого работать, а я бы хотела на себя…»

И когда Мур еще не родился: «Иногда ловлю себя на мечтах о няньке, думаю: а вдруг он эту няньку будет любить больше, чем меня? – и сразу: не надо няньки! И сразу: видение ужасных утр, без стихов, с пеленками – и опять cri de coeur^[142]: няньку! Няньки, конечно, не будет, а стихи, конечно, будут, – иначе моя жизнь была бы не моя, и я была бы не я».

«Этого мальчика я себе выхотела, заказала…» – писала она. И когда ему уже два месяца: «Очень похож на меня, следовательно – на любителя».

А Сергей Яковлевич писал: «Наш мальчик Вам бы очень понравился. Ни одной моей черты, и все от Марины: глаза, нос, губы, руки, брови и пр. Маленький Марин Цветаев…»

Да, Мур был похож на Марину Ивановну, и внешне похож, и характером во многом повторил ее, хотя от этого повторения ей и приходилось иной раз нелегко, как, впрочем, и ее отцу от нее!.. Мур был мальчишка, и конечно, же у него получалось грубее, резче, и, быть может, ей было труднее, чем ее отцу с ней, но она радовалась этому повтору, гордилась: мой, в меня. Она, по-видимому, не очень-то отдавала себе отчет в том, как он такой вот – в нее – будет жить в этой жизни, без ее гения, без ее возможности постоянно пребывать на Эверестах, только иногда спускаясь на землю и вновь уносясь прочь от реальной жизни… Но Мур и в этом уже начинает ее повторять, уже в Ташкенте он пытается «творить»: «Рисовать не рисую, но много пишу всякой всячины – и стихи, и “эссе”, уже целый сборник собрался… Пишу стихи – отдаю дань годам и традиции…» Он, как и мать, пишет в аккуратных, пронумерованных тетрадях^[143]. Об этих тетрадях вспоминали поэт Валентин Берестов, который тогда пятнадцатилетним мальчишкой тоже находился в Ташкенте, и Изя Крамов, который был старше Мура и работал в многотиражке. Мур давал ему читать свои тетради со стихами, написанными четким почерком, и на обложке было выведено: «Проба пера». Мур ходил в литературный кружок во Дворце пионеров и далее делал там доклады о поэзии. О занятиях литературного кружка во Дворце пионеров вспоминает Валентин Берестов. Его с Муром познакомила Анна Андреевна Ахматова. Берестов писал о Муре, что тот был красив:

«…Рослый, крепкий, чернобровый. Он мне показался совсем взрослым. Иногда Мур ходил на заседания литературного кружка во Дворец пионеров, но я не помню, чтобы он там читал что-нибудь свое. Не помню, чтобы он участвовал в обсуждении. Зато его можно было встретить на улицах Ташкента, оживленно беседующим с кем-нибудь из нас. Он присматривался к пишущим старшеклассникам, сравнивал нас, хотел определить, кто из нас самый талантливый. Он так и говорил: “из нас”. Он читал мне страницы из своих дневников. Он был как-то не по-русски аккуратен, и его рукописи выглядели как книги с пронумерованными страницами, с полями и, помнится, без единой помарки. В дневнике была какая-то понравившаяся мне запись об Ахматовой, рассуждения о будущем Европы после Победы (Мур надеялся, что дружба между союзниками сохранится и в мирное время), высказывания встреченных им знаменитых людей. Все это должно было ему пригодиться для будущей работы. Он писал одновременно два романа: один – из французской жизни (начинался роман с разговора в кафе за аперитивом), другой – из русской. Мур мечтал посвятить всю свою жизнь пропагандированию (это его слово) французской культуры в России и русской – во Франции. Отрывки из “русского” и “французского” романов не запомнились. Мур стремился объективно изобразить чью-то чужую жизнь, не похожую на его собственную. Четко, довольно подробно и без тени лиризма.

Запомнился мне порядок в его комнатке, в книгах, в бумагах. Мне бы так!

В беседах мы совсем не касались наших собственных судеб. Иногда он цитировал стихи своей матери, так же, как и стихи других поэтов. Я не говорил с ним о ней.

Он удивился, что я еще не читал двух любимых им французских романистов: Жюля Ромэна и Монтерлана. Дал мне почитать “Холостяки” Монтерлана, восхищался юмором и мастерством построения интриги у Жюля Ромэна: два подвыпивших молодца видят на карте Франции кружок, который их почему-то раздражает, узнают название городка, едут туда, и Бог знает что начинается в этом городке!

В Муре всегда чувствовалась независимость и присущая этому возрасту энергия самоутверждения. И в чужом мнении, и – прежде всего – в своем собственном. Во всем ему хотелось быть и казаться совершенно взрослым».

О двух романах, которые писал Мур, вспоминала и Лидия Григорьевна Бать. А Изя Крамов в одном из писем тех лет пишет, что познакомился с любопытным парнем, сыном Цветаевой, ему с ним интересно, ему нравится, что тот «с прицелом в будущее», то есть знает, что будет делать в жизни, знает, что будет писать, и уже пишет.

Мур говорил товарищам, что надо собирать фотографии, записывать разговоры, хранить бумаги, что все это когда-нибудь будет дороже того, что мы сможем придумать и написать.

Мур много читает: «Достоевского, Грина, сейчас с удовольствием читаю замечательную книгу Кронина “Цитадель” (перевод с английского). Сам много пишу, преимущественно стихов, так, пробы ради. Принялся за фундаментальное изучение правил французской грамматики; собираюсь вновь заняться изучением английского языка, это необходимо. Одно время занимался практикой французского языка с madame Толстой; она премилая женщина…»

Он читает «Золя, Чехова и, конечно, любимого Малларме и компанию (Бодлер, Верлен, Валери, Готье)». Грустит по Столешникову переулку, где помещалась тогда Библиотека иностранной литературы: в Ташкенте трудно доставать французские книги. «Сейчас принялся за Салтыкова-Щедрина; у него рассказы, почти чеховской марки. Кстати, Анна Ахматова на мой вопрос, любит ли она Щедрина, ответила, что да, любит, – как фантаста (!): «Прочтите его “Современную идиллию”». Прочтем, прочтем. С большим удовольствием перечел “Контрапункт” О.Хаксли – преумная книга и прискорбная…»