Атеисты в мундирах. Советские спецслужбы и религиозная сфера Украины - Дмитрий Веденеев

Впрочем, никакого реального подтверждения подобные подозрения не получили. Семинарист Николай Л., пояснял Неминущий, был привезен 2 июля 1952 г. для дачи показаний в МГБ, пребывал в крайне нервозном состоянии, был напуган и «все время шептал какие-то молитвы». В таких условиях психологически надломленный студент дал «свидетельства» по делу Литвиненко. В частности, сообщил, что его соученик высказывается за украинский язык богослужений, рукоположение священников исключительно из украинцев по национальности, заявлял о лживости советской пропаганды и виновности СССР в расстреле поляков в Катыни. В конце концов, действия оперработника были признаны правомерными (сам офицер в качестве главного доказательства своей «правоты» напирал на состоявшийся суровый приговор суда)^[725].

Фигуранты «дел-формуляров»

Одновременно органы госбезопасности стремились получить упреждающую информацию о новых преподавателях. Так, 11 сентября 1954 г. 6-й отдел направил запрос в КБ СССР с просьбой сообщить о возможных «компрометирующих материалах» на назначенного Патриархом в преподаватели КДС кандидата богословия, выпускника МДА Валентина Радугина^[726].

Основной формой оперативной разработки сотрудников и учащихся духовных школ служили так называемые «дела-формуляры» (ДФ) на конкретного гражданина, в которых аккумулировались агентурные и другие «компрометирующие» материалы, нередко приводившие к аресту и возбуждению уголовного дела. При этом большое значение уделялось созданию агентурно-осведомительных позиций как среди преподавательской корпорации, так и среди студентов (слушателей). В Управлении КГБ по Одесской области (1956 г.) из 19 агентов по линии РПЦ 5 работало в семинарии (еще трое – в епархиальном управлении, имея доступ к информации по ОдДС)^[727].

Как правило, основой для привлечения к негласному сотрудничеству служили компрометирующие материалы – как морально порочащие человека, так и позволяющие (исходя из тогдашней официальной идеологии и законодательства) привлечь гражданина к уголовной ответственности (вплоть до 10–25 лет лагерей).

Так, преподаватель ОдДС, агент УМГБ с 1946 г. «Карат» был связан с известным деятелем Украинской Народной Республики, «первоиерархом Украинской греко-православной церкви» в США (1951–1972 гг.) митрополитом Илларионом (Огиенко, проходившим в документах контрразведки как агент немецких и американских спецслужб). Утверждалось, что «Карат» по заданию Иллариона в период оккупации вел «антисоветскую пропаганду», так как, по словам И. Огиенко, «каждый православный украинец должен быть националистом, ведь Христос, будучи евреем, помогал только евреям». Согласие на вербовку, отмечал начальник 5-го отдела Одесского УМГБ подполковник Лавринов (август 1952 г.), помогло «Карату» остаться на свободе («просил дать возможность искупить вину»), стать настоятелем храма и проявлять в сотрудничестве «развитость, конспиративность, аккуратность, умение быстро заводить связи». Из недостатков отмечалось злоупотребление спиртным^[728]. По информации агента были «реализованы» два дела, их фигуранты лишились свободы. Источник в Измаильской епархии «Филимонов» (женатый священник) вообще был привлечен к сотрудничеству из боязни разглашения связей с женщинами и пьянства^[729].

Показательно ДФ «Западник» на слушателя ОдДС О., 30-летнего уроженца Тернопольщины. Бывший послушник Кременецкого монастыря, в годы оккупации служил настоятелем сельских приходов Ровенской области, в «проповедях призывал к поддержке фашистских властей». Поступив в 1950 г. в семинарию, наладил связи с земляками (включая конфидента УМГБ «Карата», в 1954 г. исключенного из агентурной сети «как расшифровавшегося»), на него стала поступать «сигнальная информация». О. признавался «Карату» в своих националистических убеждениях, подозрениях и преследованиях супруги по месту жительства, что и заставило его поступить в семинарию^[730].

ДФ «Монах» велось на преподавателя ОдДС, иеромонаха Антония (Мельникова)^[731]. Как отмечалось в документах разработки, о. Антоний (в годы войны работавший на оборонном предприятии), еще будучи слушателем МДА, категорически отказался от вербовочного предложения МГБ, сообщил о нем другим слушателям. «Будучи приближенным патриарха» (иподиаконом Патриарха Алексия), занимался выявлением агентуры органов госбезопасности, «сообщал патриарху тенденциозные и неправдоподобные сведения о положении в академии, а также в отношении отдельных лиц». В результате Патриарх уволил из МДА «ряд видных прогрессивно настроенных работников, в числе которых имелась и агентура МГБ СССР». «Неуправляемый» иеромонах, по сведениям МГБ, «восхвалял капиталистический строй», заявлял об отсутствии свободы слова в СССР и «возводил клевету на вождя народов».

Получив назначение в ОдДС, он заявил в беседе агенту МГБ СССР «Новинскому», что Патриарх лично поручил ему собрать сведения о преподавателях, чтобы уволить причастных к агентуре госбезопасности. В Одессе же «Монах» досаждал чекистам тем, что способствовал, как инспектор семинарии, приему «фанатично настроенных лиц» (то есть людей крепкой веры, если переложить с характерной чекистской терминологии), продолжил изучение коллектива с целью нейтрализации конфидентов МГБ – КГБ. В качестве контрмер предлагалось «подставить» «Монаху» женщин легкого поведения, скомпрометировать его, организовать анонимные письма в церковные инстанции^[732].

Всего же по состоянию на конец 1953 г. в ОдДС велось 4 дела-формуляра, по ним работало 5 внутренних агентов^[733]. В условиях грубого вмешательства КГБ во внутреннюю жизнь церкви некоторые негласные источники рассматривались как «резерв» на епископские кафедры, по этому поводу Одесское УКГБ сообщало в Киев (февраль 1955 г.): «Направляем справку-характеристику на […], который по личным качествам и семейному положению мог бы отвечать требованиям для продвижения в епископы», хотя чекистам было известно о подверженности «кандидатуры» содомскому пороку^[734].

Под контролем КГБ находились даже незначительные стороны жизни духовных школ. Так, планом мероприятий по обеспечению празднования 40-летия Октябрьской социалистической революции 1917 г. конфиденту «Антонову» и еще 7 агентам предписывалось усилить внимание к Андреевской церкви и КДС, предотвратить возможное использование семинарских пишущих машинок «во враждебных целях»^[735].