Федор Никитич. Московский Ришелье - Таисия Наполова

Как же он торопил события, как, скрывая внутреннюю тревогу, настоятельно повторял: «Высылайте Струся! Не опасайтесь худа!» Хотя как было не опасаться... Опасностей было много. Его ещё могли вернуть. Недаром же в Польше толковали о якобы живом сыне Марины Мнишек. В народе его называли Ворёнком, и смуту он мог вызвать великую. Филарету не раз приходили на память слова Марины Мнишек: «Вы хоть умрите от злости, а мы дадим вам Димитрия». Видно, любы были полякам этим слова, ежели они поддерживали слух о живом Ворёнке. Оттого и тянули время с разменом пленных, оттого и хитрили.

Мучителен всякий плен, но этот — особенно. Филарет не без основания Думал, что трон под сыном Михаилом непрочен. Поляки знали это, и их угрозы вернуть Филарета назад, к пленным, таили в себе опасность.

Но, слава богу, возок с митрополитом Филаретом, за которым шли остальные пленные — воевода боярин Шеин, дьяк Томила Луговской и все дворяне, — переехал мост и остановился возле группы встречавших его знатных людей из Москвы. Боярин Фёдор Иванович Шереметев начал речь, обращённую к Филарету:

— Государь Михаил Фёдорович велел тебе челом ударить, о здоровье спросить, а про своё велел сказать, что твоими и материнскими молитвами здравствует...

Слушая боярина, Филарет думал, что оставит его в приближении к себе. Ему понадобятся верные и надёжные люди. Шереметевы, древний боярский род, были в особом почёте при Иване Грозном, который жаловал их из молодых стольников прямо в бояре. Честь особая. Ни дородством, ни умом, ни храбростью не обидел Бог Шереметевых: они и ближники царя в делах его, и надёжные воеводы. В этом роду сыскал царь Иван невесту своему старшему сыну — Елену, да плохая ей досталась доля...

Отогнав от себя эти так некстати пришедшие воспоминания, Филарет продолжал слушать, как боярин бил челом от матери царской, Марфы Ивановны. Филарет спросил о здоровье царя и его матери, потом благословил Шереметьева и справился о его здоровье.

Никто не заметил поспешности, с какой Филарет невольно для себя оборвал собственные расспросы о здоровье жены. Непростые беспокойные чувства обуревали его, и он старался не давать им волю. В его мыслях и заботах некогда милая его жена Ксения Ивановна ныне существовала отдельно. Потому ли, что оба давно были пострижены и злой рок разлучил их? Потому ли, что долгая разлука охладила душевные порывы и сердечную привязанность? Нет, тут было ещё и то, что великая старица, как теперь её называли, посягнула на сокровищницу русских цариц и многое присвоила себе, словно лёгкую добычу. Слышал он также, что её ближние родственники, Салтыковы, пользуясь её покровительством, старались опорочить и лишить всякого достояния освободителя державы от поляков — князя Дмитрия Пожарского. Не оттого ли пан Гонсевский так позорил князя Пожарского, что прознал о немилости к нему со стороны царёвых родичей? Для него же, Филарета, князь Дмитрий был и помощником и соратником и ныне также во всём способствовал ему.

За Шереметевым к Филарету подошёл князь Мезецкий и бил челом от бояр и всего государства. Филарет благословил Мезецкого и спросил о здоровье послов. С честью был встречен и воевода Шеин.

К тому времени стемнело, и ночевать пришлось в осторожке, как в то время называли небольшие селения. Подобный осторожен обычно строился на скорую руку и был обнесён частоколом, а домики были бревенчатыми.

Сон Филарета был крепким. Когда он проснулся, майское утро было таким свежим и само пробуждение таким радостным, что все чёрные мысли как-то забылись. На душе стало просторно, и хотелось всем делать добро. Он послал польским людям жалованье от себя, первым делом снедь — баранов, кур, вина, мёда, калачей. Впервые за эти годы с аппетитом позавтракав, он, не мешкая, отправился в Вязьму.

Возле Можайска снова начались торжественные встречи. Рязанский архиепископ Иосиф и князь Дмитрий Пожарский после церемонных поклонов говорили речи. Святой отец не мог сдержать слёз.

— Служба твоя, радение и терпение за нашу православную веру, за святые Божии церкви, за нас, за великого государя и за всё православное христианство Московского государства ведомы были...

Речь князя Дмитрия Пожарского была короткой, и говорил он о самом главном:

— Всё наше отечество и великий государь радели и промышляли о том, чтобы тебя из такой тяжкой скорби высвободить...

И так от одного города к другому, от села к селу Филарета встречали многие чиновные люди. Во время пути радовали зелень ещё не заколосившейся пшеницы и обилие луговых цветов. И на сколько хватало глаз, простирались незасеянные пустоши.

Неслись, неслись мысли, как обустроить землю. Филарет знал, что в закромах не хватает зерна, что люди забыли вкус калачей, пухли от голода, что население катастрофически убывало — и в сёлах, и в городах.

Поднять ли землю своими руками? Везде, где проезжал Филарет, до него доходили вести, что насиженные места покидали не только крестьяне, но и посадские люди. Даже в более благополучном селе Никольском, опустевшем всего на треть, оставалось лишь двое посадских. Многие горожане подавались в сёла и там смешивались с жителями, так что их было не отличить. Главная причина такого переселения — высокие подати за дом. Даже если он разрушился либо сгорел во время пожара — всё равно плати. А что в селе? Подати ещё кабальнее. Вот и бегали селяне от владельца к владельцу, ибо принцип жизни был всюду одинаковый: спасайся кто может.

Спасались в лесах, шалашах. Более отчаянные уходили в разбойники либо в казаки. Попасть к казакам было труднее: требовался вклад. Оставалось покоряться чужой воле, а в не своей воле та же нищета и ужас.

Оглядывая подворья, заросшие бурьяном и лебёдкой, и не находя там признаков жизни, встречая на дорогах одиноких стариков, протягивающих руки за милостыней, Филарет не то чтобы проникался жалостью к людям, но как опытный и строгий хозяин видел, что эта разруха может погубить государство, что положение надо менять.