Баязет - Валентин Пикуль

Некоторые из них вымаливали себе хоть каплю.

— Ну, дай, баток! Лизну только… Ей-ей, не будут пить, лизну только…

Другие мрачно сидели по казематам. Иные тихо всхлипывали.

У таких людей, не видевших воды уже несколько дней, со временем появлялась отвага, граничащая с безумием. В припадке исступления от жажды они иногда срывались со стен крепости, и для них уже не существовало ни пуль, ни ятаганов — они видели только воду, которую бы пить и пить…

Штоквиц стиснул плечо Клюгенау пальцами, шепнул:

— Еще пятеро… За одну ночь. Поняли?

Федор Петрович молча кивнул, и комендант добавил:

— Дальше так нельзя. Надо собирать охотников для вылазки, чтобы достать воды.

Партия быстро составилась. Штоквиц выгнал из нее одного фейерверк ера и ефрейтора Участкина.

— Иди отсюда, — сказал капитан, — ты не рядовой!

— Ваше благородие, дозвольте?

— Не дозволю. И так всех унтеров повыбило!

— Выходит, унтерам и пить не надо?

— Принесут другие — попьешь.

— Да, они принесут. Донышко от ведра. Дождешься…

Светало. Штоквиц осмотрел в бинокль окрестности.

— Кажется, тихо, — сказал он. — Можно трогаться…

Под визг случайных пуль охотники спустились к реке. Сотни глаз, ослепленных завистью, наблюдали за тем, как они сначала напились сами, потом набрали воду в бурдюки и кувшины. Потемкин поучал молоденького солдата:

— Наклони кувшин-то, чтобы не булькало…

Но в эту ночь турки были особенно настороженны: едва охотники тронулись от реки, как из ближайших развалин и ям по ним ударили залпом. Молоденький солдат, тащивший впереди Потемкина кувшин, скатился по камням с простреленной головой, и за ним посыпались черепки разбитого кувшина.

— Ой ли? — сказал Потемкин, и кто-то пихнул его сзади:

— Твоя очередь! — Это был Дениска Ожогин.

Потемкин, оглядевшись, пропустил его впереди себя:

— Сам скачи, а я не дурак…

На этот раз Дениска подозрительно долго крестился, примеривался рвануться дальше.

— Подсоби бурдюк вскинуть, — попросил он и, присев к самой земле, словно отплясывая вприсядку, скрылся под зыканье пуль между саклями.

— Везучий, дьявол, — позавидовал ему другой казак, постарше, с тряпицей на глазу, и успел пробежать лишь несколько шагов.

— Наповал, — задышал кто-то в затылок Потемкину. — Подвинься-ка, дядя; теперь я счастья попытаю…

Потемкин, повинуясь чутью, рванулся из лощины. Как треснет тут что-то над ним, и кувшин, который он тащил на плече, разлетелся от пули вдребезги. Рубашка и штаны сразу прилипли к телу, а из крепости ему кричали:

— Воду! Не бросай воду… Бурдюк прихвати! ..

Лежал казак с тряпицей на глазу, прижав к себе, словно ребенка, разбухший бурдюк с водой. Потемкин на бегу рванул его к себе — не отдает. Рванул еще раз — держит мертвяк.

— Тащи, тащи! — орали с фасов.

Тут уже не до пуль было: свистят — ну и пусть свистят.

— Да пусти же ты! — крикнул Потемкин, и мертвец разжал свои пальцы, со страшной силой сведенные на драгоценной ноше.

Раз-два, раз-два, — не шаги, а целые сажени отхватывал Потемкин по земле, прыгая в гору, и он оказался после Дениски Ожогина вторым счастливцем-добытчиком — вторым, но и последним.

Напрасно с фасов кричали:

— Беги, беги… Не бросай воду… Ах, упал! .. Ползи давай, братец… Хоть как-нибудь!

Больше никто из охотников не вернулся в крепость, и капитан Штоквиц велел оттащить бурдюки с водой в госпиталь. Поднялся недовольный шум.

— Вот и напился, — сказал ефрейтор Участкин.

— Тихо! — властно остановил галдевших солдат Ефрем Иванович. — Кто желает достать воды, пусть идет…

И никто не пошел, конечно, кроме одного дурака-ездового.

Фамилия этого ездового была Синюхин, звали его Иваном, а по батюшке Петровичем; сам он был из мещан города Липецка, где отец его держал кучерский извоз.

Больше мы о нем ничего не знаем, да и знать не надо.

Сидел бы уж — не высовывался! ..

Бивуак своего отряда, идущего на выручку осажденного Баязста, Калбулай-хан разбил на вершинах Чингильских высот, откуда открывалась людям широкая равнина, в глубине которой скрывался где-то в дымке знойного марева Баязет.

Ждали.

— Чего ждем? — горячились офицеры.

Оказывается, хан послал в Игдыр за провизией. Провизию прислали. К отряду присоединился обозный конвой милиции в составе шестидесяти человек.

— Пошли, — велел Калбулай-хан.

Обрадовались, что можно идти. Лазутчики доносили о неслыханных страданиях баязетского гарнизона. Но дошли до брошенного турками аула Кара-Булак и снова остановились.

Опять ждали.

— Чего ждем? — спрашивали офицеры.

Оказывается, так было решено: ждать, когда из-под Александрополя пойдет на подмогу конный отряд под командой генералмайора Лорис-Меликова, родного брата командующего Карсским фронтом.

Ждали, ждали…

— Нет отряда, — говорили офицеры, — надо идти без него!

Два молодых юнкера уехали в горы поразмяться. Прискакали обратно, радостно крича:

— Идет, идет… Иде-ет, господа!

— Что идет?

— Пыль идет!

Проверили: в бинокли было хорошо видно, как в направлении Баязета, клубясь и отливая на закате багровым светом, тащилась через степную долину полоса пыли.

— Вот вам и Лорис-Меликов, — обрадовались офицеры. — Даже мимо нас проскочил, настолько торопит свою конницу.

Калбулай-хан двинул свою колонну тоже в сторону Баязета, и это стало известно туркам среди ночи. Вот тогда-то в городе и началось то странное перемещение турок, которое заметил Клюгенау. В крепости о приближении выручки ничего не знали и не совсем понимали, что происходит в городе. Около восьми часов утра раздался рев сигнальных рогов, началась бомбардировка цитадели. ..

Одно из ядер жахнуло прямо в колесо лафета, разбрызгав сухую древесину в мелкие щепки, и проделало рикошет, каких Потресов еще никогда не видел в своей жизни. Ядро стало набирать высоту вертикально, быстро уменьшаясь в размерах, потом с воем пошло на снижение к той же точке падения. Потресов вовремя отскочил, чем-то горячим двинуло его в поясницу, и майор ничком сунулся в землю.

Вокруг завопили сразу несколько голосов:

— Майора убило… Братцы, старика нашего!

Потресов поднялся, со смехом отряхнул ладони: